Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим Вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения и не распространять его на зарубежных сайтах. Спасибо.

Элизабет Вейн

Позывной Верити

Автор: Элизабет Вейн

Книга: «Позывной Верити», 2018

Серия: Позывной Верити #1

Оригинальное название: Code Name Verity (Code Name Verity #1) by Elizabeth Wein

Перевод: Юлия Волощук

Редактура: Юлия Волощук, Анастасия Свидзинская

Вычитка: Инна Тихонцева, Юлия Волощук

Русификация обложки: Анастасия Рудя

Переведено для группы: https://vk.com/dreamandrealisalive

Любое распространение и копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Аннотация

11 октября 1943 года Британский самолет-разведчик разбивается в оккупированной нацистами Франции. Пилот и пассажир — лучшие подруги. У одной из девушек есть шанс выжить. Для другой же игра закончилась, едва успев начаться. 

Когда «Верити» арестовывает Гестапо, она уверена, что ей конец. Для нее, тайного агента, пойманного на вражеской территории, оживает худший кошмар шпиона. Однако нацистский дознаватель предоставляет ей простой выбор: раскрыть свою миссию или подвергнуться ужасной экзекуции. 

Искусно слагая собственное признание, Верити приоткрывает завесу прошлого, рассказывая, как она подружилась с пилотом Мэдди и почему бросила ее в покореженном самолете. Каждый новый лист бумаги превращается для Верити в борьбу за жизнь, за взгляды, неудачи, отвагу и отчаянное желание вернуться домой. Но достаточно ли выдать все тайны, чтобы спастись от врага?

Для Аманды

— из нас получилась отличная команда —

«Сторонники пассивного сопротивления должны понимать, что они так же важны, как и диверсанты».

РСО Руководство по Секретным Операциям,

«Методы пассивного сопротивления»

Часть первая

Верити

Ормэ, 8 ноября 1943

ТРУСИХА.

Хотела быть героем и притворилась, будто я — герой. Я всегда хорошо притворялась. Первые двенадцать лет своей жизни я провела, играя в битву при Стирлинг-Бридж с пятью старшими братьями. А так как я провозглашала самые воинственные речи, мне, девочке, уступали роль Уильяма Уоллеса, который, как думали, был нашим предком. Господи, я столько вытерпела на прошлой неделе. Столько выдержала. Но сейчас понимаю, что трусиха. После нелепой сделки, заключенной с Гауптштурмфюрером¹ СС² фон Линденом, я понимаю, что на самом деле я трусиха. И я отвечу на все ваши вопросы, расскажу все, что вспомню. Абсолютно Каждую Деталь.

Таковы условия сделки. Я записала их, чтобы не забыть.

— Давай попробуем иначе, — сказал мне Гауптштурмфюрер. — Чего ты хочешь?

И я попросила вернуть мне одежду.

Сейчас это кажется жалким. Уверена, он ждал чего-то вызывающего в ответ: «Освободите меня», или «Мы победим», или благородного — «Прекратите мучить того несчастного французского паренька и даруйте ему достойную и милосердную смерть». Или что я как минимум попрошу что-то, что облегчит мое нынешнее состояние: «Пожалуйста, позвольте мне поспать», или «Покормите меня», или «Уберите эту чертову рейку, которую привязали к моей спине три дня назад». Но меня готовили к отсутствию сна, и голоду, и пыткам, но никогда я не была во время этого в нижнем белье — таком грязном, мокром и таком ПОСТЫДНОМ. Теперь я ценила тепло и комфорт фланелевой юбки и шерстяного свитера гораздо сильнее, чем патриотизм или честь.

Поэтому фон Линден по одной продавал мне вещи за сведения. Конечно, за исключением шарфа и чулков, которые отобрали давным-давно, чтобы я не удавилась ими (а я пыталась). Свитер стоил мне четырех наборов радио-кодов — огромного количества шифров, паролей и частот. Фон Линден отдал мне его авансом. Когда меня наконец развязали по истечению трех ужасающих дней, фон Линден оставил свитер в камере, и поначалу я не смогла его даже надеть; но просто закутаться в него как в шаль было приятно. Одевшись, я сомневалась, что когда-нибудь решусь отказаться от него. Юбка и блузка стоили меньше свитера, а за ботинки пришлось раскрыть всего один набор кодов.

Всего было одиннадцать наборов. За последний предлагали мое белье. Заметьте, как хитро он сработал — возвращал вещи в обратном порядке, поэтому каждый раз мне приходилось унизительно раздеваться перед остальными. Только он один не смотрел — даже пригрозил отобрать все, когда я намекнула, что он пропускает отменное зрелище. Впервые все нанесенные мне увечья были столь отчетливо видны, и мне дико хотелось, чтобы он взглянул на свой шедевр, особенно на руки. Подняться на ноги самостоятельно мне тоже удалось впервые — хотелось и это продемонстрировать. Так или иначе, я решила обойтись без белья, что избавило меня от необходимости раздеваться догола, а в обмен на последний код я получила чернила и бумагу — и немного времени.

Фон Линден сказал, что у меня в распоряжении две недели и столько бумаги, сколько понадобится. Единственное, что от меня требуется — рассказать все, что вспомню о Британских Военных Силах. Что я и сделаю. Фон Линден, несмотря на свою жестокость, казался мне этаким Капитаном Крюком с хорошими манерами, а я напоминала Питера Пэна, который безоговорочно верил в то, что тот станет играть по правилам и сдержит слово. Пока он так и поступал. Для начала он дал мне прекрасную кремовую почтовую бумагу с тиснением отеля-замка Шато де Бордо, коим раньше было это здание. (Никогда бы не поверила, что французский отель может быть настолько отталкивающе мрачным, если бы собственными глазами не видела решетки на окнах и засовы на дверях. Весь Ормэ может показаться вам унылым.)

Довольно щедрая подачка за один набор кодов, а в дополнение к предательству я пообещала фон Линдену свою душу, но не думаю, что он воспринял это всерьез. Как бы то ни было, какое счастье писать что-то кроме кодов. Ужасно надоело выводить коды. Только перенеся все эти списки на бумагу, я осознала, насколько много кодировок знаю.

Эта мысль приятно радует.

ТУПЫЕ НАЦИСТСКИЕ УБЛЮДКИ.

Просто я проклята. Целиком и полностью проклята. В итоге, вне зависимости от того, что я сделаю, меня пристрелят, потому что именно так поступают с вражескими агентами. Мы обходимся с ними точно так же. Если вы не пристрелите меня после того, как я допишу это признание, и я вернусь домой, то меня все равно осудят и расстреляют как предателя. Но я смотрю вперед, на этот темный и тернистый путь, и понимаю, что сотрудничество — лучший способ его избежать. Что меня ждет в будущем — керосин в глотке и поднесенная к губам спичка? Скальпель и кислота, как у мальчика из Сопротивления, который отказывается говорить? Полутрупом меня затолкают в вагон для скота, вместе с двумя сотнями других отчаявшихся, и повезут Бог весть куда, чтобы мы умерли от жажды, прежде чем доберемся? Нет, этот путь не для меня. Слишком легкий. Он для тех, кто боится смотреть вперед.

Я буду писать по-английски. На французском мне не хватает словарного запаса, а свободно писать по-немецки я не умею. Кому-то придется переводить Гауптштурмфюреру фон Линдену; Фрёйлин Энгель может заняться этим. Она очень хорошо говорит по-английски. Именно она объяснила мне, что петролеум и керосин — одно и то же. Дома мы называем его керосином, но у американцев он петролеум, и это слово более или менее так же звучит на французском и немецком.

(Какая, собственно, разница — керосин, петролеум... Мне все равно слабо верится, что вы можете себе позволить потратить на меня литр керосина. Или вы достаете его на черном рынке? А как отчитаетесь за этот литр? «Литр взрывоопасного топлива на пытки британской шпионки». В любом случае, я приложу все усилия, чтобы избавить вас от таких затрат.)

Первым пунктом в очень длинном списке того, что я должна рассказать, оказалось расположение Британских Воздушных Войск для вторжения в Европу. Фрёйлин Энгель подтвердит, что я взорвалась смехом, прочитав это. Вы действительно думаете, что я, черт возьми, знаю, где Союзные Силы планируют вторжение в оккупированную нацистами Европу? Я в Управлении Специальными Операциями только потому, что знаю французский и немецкий и неплохо сочиняю истории, а сейчас я и вовсе в штаб-квартире Гестапо³ в Ормэ и понятия не имею, что происходит за этими стенами. Примите во внимание тот факт, что люди, обучавшие меня, только поощряли мое блаженное неведение того, где находятся аэродромы, чтобы я не могла рассказать этого в случае, если вы меня схватите; не забывайте еще и того, что мне даже не сообщили название аэропорта, с которого мы взлетали, направляясь сюда, и осмелюсь напомнить, во Франции я пробыла меньше сорока восьми часов, прежде чем меня сбил французский фургон, полный курей, потому что, переходя дорогу, я посмотрела не в ту сторону. Ситуация лишь показывает, насколько вы, гестаповцы, хитры. «Эта девушка, которую я вытащил из-под колес, где ее ждала верная смерть, ожидала левостороннего движения. Должно быть, она британка и, похоже, только что десантировалась на территорию оккупированной Франции. Нужно арестовать ее, как шпионку».

Поэтому у меня абсолютно не было чувства направления; для некоторых здесь присутствующих это ТРАГИЧЕСКОЕ УПУЩЕНИЕ, и мне нет смысла пытаться направлять вас к любым существующим взлетным полосам. По крайней мере, пока кто-нибудь не даст мне координаты. Я, конечно, могла бы придумать их и, ручаюсь, была бы довольно убедительна, но в конце концов вы все равно поймаете меня на лжи.

Также я должна была рассказать о типах самолетов, используемых в операциях. Господи, до чего забавный список. Если бы я знала, или хотя бы, черт возьми, интересовалась типами самолетов, то была бы пилотом Вспомогательного Воздушного Транспорта, как Мэдди — пилот, доставивший меня сюда, или работала бы слесарем, или механиком. Выдавать факты и цифры Гестапо оказалось не так уж страшно. (Я не буду снова упоминать о своей трусости, потому что начинаю чувствовать себя непотребной. К тому же не хочу, чтобы вам стало скучно и чтобы эту замечательную бумагу отобрали и снова окунали меня лицом в таз с ледяной водой, пока я не потеряю сознание.)

Нет, погодите-ка, я знаю некоторые типы самолетов. Расскажу вам о них, начиная с Большой Гарпии. Это первый самолет, на котором летала моя подруга Мэдди. На самом деле, это первый самолет, в который Мэдди садилась и к которому приближалась. И история о том, как я здесь оказалась, начинается с Мэдди. В жизни не подумала бы, что окажусь здесь с ее картой национальной регистрации и лицензией пилота вместо собственного удостоверения личности, но, если я расскажу вам о Мэдди, вы поймете, почему мы прилетели сюда вместе.

Типы самолетов

Полное имя Мэдди — Маргарет Бродэтт. У вас есть ее удостоверение, вы знаете ее имя. Бродэтт — не северно-английская фамилия, думаю, скорее, русская, потому что ее дедушка был из России. Но Мэдди была родом из Стокпорта⁴. В отличие от меня, у нее было великолепное чувство направления. Она умела ориентироваться по звездам и считывать координаты, но, думаю, всему этому она научилась, потому что дедушка подарил ей на шестнадцатилетие мотоцикл. В этом была вся Мэдди — на мотоцикле сбегавшая из Стокпорта по разрушенной дороге к верховинным болотам Пеннин⁵. Пеннинские горы окружали Стокпорт со всех сторон — зеленые и сверкающие от движущихся облаков и солнечных лучей, скользящих над головой, как в цветном синематографе⁶. Знаю об этом, потому что на выходных останавливалась у Мэдди и ее бабушки с дедушкой, а Мэдди возила меня на мотоцикле к Темному Пику — то был один из самых прекрасных полудней в моей жизни. Стояла зима, и солнце вышло лишь на несколько минут, а мокрый снег шел, не прекращая — погода была нелетная, поэтому ей дали три дня выходных. Но на эти несколько минут Чешир стал сверкающим и зеленым. Дедушка Мэдди был хозяином магазина мотоциклов, и каждый раз, когда я приезжала, специально покупал бензин на подпольных складах. Я рассказываю об этом (хоть это и не имеет никакого отношения к типам самолетов) в доказательство того, что я знаю, о чем говорю, описывая, как чувствовала себя Мэдди, находясь в одиночестве на вершине мира, в окружении четырех ветров и гула двух двигателей, над Чеширскими равнинами и зелеными полями, с красными дымоходами, брошенными к ее ногам, как одеяло для пикника в шотландскую клетку.

У Мэдди была подруга по имени Берил, которая бросила школу и летом 1938 года работала на хлопчатобумажном комбинате; они любили по воскресеньям выбираться на пикник на мотоцикле Мэдди, потому что это была единственная их возможность увидеться. Берил ездила, крепко обвив талию Мэдди руками, как делала я. Для нас с Берил не было очков, хотя у Мэдди были. И в одно конкретное июньское воскресенье они ехали, пачкая голые колени, вверх по переулку между каменных стен, которые построили предки Берил, к концу Хайдаун Райз. В тот день была порвана лучшая юбка Берил, и ее отец заставил за нее заплатить из жалованья за следующую неделю.

— Люблю твоего дедушку, — закричала Берил Мэдди на ухо. — Мне бы такого. (И мне.) Спасибо за то, что он додумался подарить тебе на день рождения Бесшумного Красавчика!

— Не такой уж он и бесшумный, — бросила Мэдди через плечо. — Он достался мне подержанным, а сейчас ему и вовсе лет пять. В этом году пришлось перебирать двигатель.

— Разве твой дедушка не починил бы его?

— Он даже не отдавал мне его до тех пор, пока я не собрала мотор. Я должна была сделать это сама, иначе он бы мне не достался.

— Все равно я люблю его, — воскликнула Берил.

Они рванули мимо высокой зеленой лесополосы Хайдаун Райз, вдоль тракторной колеи, из-за которой чуть не съехали с каменной кладки прямо в болото. Я помню и знаю, каково это, то и дело из-за угла или холма мелькали пустынные зеленые гребни Пеннин, беззаботно тянувшиеся на запад, или заводские трубы Южного Манчестера, исчерчивающие голубое северное небо черными полосами дыма.

— Все-таки ты что-то умеешь, — прокричала Берил.

— Что?

—У тебя есть умения.

— Чинить двигатели! — завопила Мэдди.

— Это умение! Лучше, чем установка челноков.

— Тебе платят за челноки, — закричала Мэдди в ответ. — А мне нет. — Дорога впереди была изборождена выбоинами, заполненными дождевой водой, и выглядела, как горы с горными озерами в миниатюре. Мэдди сбавила скорость и вынуждена была остановиться. Она опустила ноги на землю, юбка задралась до бедра, а во всем теле до сих пор чувствовалась надежность Красавчика и размеренный гул двигателя. — Кто нанимает девушек чинить моторы? — сказала Мэдди. — Бабушка хочет, чтобы я научилась печатать. Так, по крайней мере, можно заработать.

Им пришлось слезть с мотоцикла и пойти пешком вдоль залитых канав. Затем, преодолев еще один холм, они оказались у ворот фермы, расположенной между двух полей, и Мэдди пришлось опереть мотоцикл о каменную стену, чтобы они могли поесть. Осмотрев друг друга, с ног до головы перепачканных, они рассмеялись.

— Что скажет твой папа? — воскликнула Мэдди.

— А твоя бабушка?

— Она к такому привыкла.

Мэдди рассказывала, что Берил называла пикник посиделками — тоненькие ломтики житного хлеба, который тетушка Берил пекла на всю семью по средам, и маринованный лук размером с яблоко. У Мэдди бутерброды были из ржаного хлеба из пекарни в Рэддайке, куда бабушка отправляла ее каждую пятницу. Маринованный лук заставлял Мэдди и Берил забывать о беседе, поскольку, жуя его, они так хрустели, что не могли слышать друг друга, а глотая, приходилось быть очень осторожными, чтобы не подавиться внезапной волной уксуса. (Возможно, Злодей-капитан фон Линден найдет маринованный лук орудием убеждения. А заодно и накормит свою пленницу.)

(Фрёйлин Энгель заставила меня записать для Капитана фон Линдена, что я напрасно потратила двадцать минут выделенного мне времени, потому что смеялась над собственной глупой шуткой о маринованном луке и сломала карандаш, ставя точку. Пришлось подождать, пока кто-то принесет нож, потому что Мисс Энгель не разрешали оставлять меня одну. А затем понадобилось еще пять минут, чтобы я прекратила плакать после того, как Мисс Э. точила карандаш прямо у моего лица, стряхивая стружку мне в глаза, пока Шарфюрер⁷ Тибо держал мою голову, заставляя меня нервничать. Теперь я не смеюсь и не плачу, и постараюсь впредь не давить так сильно на карандаш.)

В любом случае, подумайте о Мэдди до войны, свободной, дома, с полным ртом маринованного лука — она могла только махать руками и хватать ртом воздух, Мэдди, марающей небо выхлопами самолета в полете над полем, которое они видели, сидя на заборе. А самолетом тем была Большая Гарпия.

Расскажу немного о Большой Гарпии. Такие самолеты быстрые — у них одна пара крыльев, в отличие от Медведок, бипланов с двумя парами крыльев (еще один тип самолетов, только что вспомнила о них). Крылья Гарпий можно было снимать и перевозить в машине, или же хранить отдельно, а из кабины, где помещались пилот и два пассажира, открывался изумительный вид. Пару раз я была пассажиром. Кажется, улучшенную версию называли Древесницами (аж три типа в одном абзаце!).

Эта Большая Гарпия — первая из увиденных Мэдди — кружила над полями Хайдаун Райз, задыхаясь выхлопами. Мэдди сравнивала зрелище с лучшими местами в цирке. Самолет летел на высоте триста футов, поэтому Мэдди и Берил могли рассмотреть каждую деталь двигателя: каждый провод, каждый шов парусиновых крыльев, мелькание деревянных лопастей, неэффективно крутящихся на ветру. Из выхлопной трубы валил густой голубой дым.

— Он горит! — завопила Берил в паническом восторге.

— Он не горит! Это масло, — сказала Мэдди, потому что знала, как это происходит. — Если понадобится, пилот перекроет подачу и двигатель заглохнет. После этого он сможет сесть.

Они наблюдали. Мэдди оказалась права: двигатель прекратил работать, дым развеялся, и пилот направил поврежденный самолет на посадку прямо перед ними. Это было пастбище — не вспаханное и не кошенное, однако скота на нем не было. Парусиновые крылья на мгновение скрыли солнце на небосклоне. Когда самолет в последний раз пролетал мимо них, то весь их ланч и коричневая бумага, в которую он был завернут, взлетели ввысь вслед за голубоватым дымом, подобно дьявольскому конфетти.

Мэдди сказала, что это была бы хорошая посадка, будь она на аэродроме. Но поврежденный самолет тридцать ярдов беспомощно прыгал по нескошенной траве, после чего изящно уткнулся носом в землю.

Мэдди без раздумий разразилась аплодисментами. Берил схватила ее за руки и ударила по одной из них.

— Бестолочь! Там же могут быть раненные! Нам надо туда!

Мэдди не хотела хлопать. Она сделала это, не подумав. Могу представить, как она спрыгнула с забора — завивающиеся черные волосы, спадающие на глаза, надутые губы — и понеслась по зеленым холмам к разбитому самолету.

Огня не было. Мэдди подбежала к носу Большой Гарпии и своим горным ботинком пробила ткань, прикрывающую фюзеляж (кажется, именно так называется корпус самолета), чтобы добраться до кабины, и насторожилась; она не хотела этого делать. Ей стало очень жарко и беспокойно, когда она отодвинула задвижку на двери, готовясь выслушать от пилота лекцию, и испытала постыдное облегчение, когда увидела, что пилот подвешен на ремнях в бессознательном состоянии. Мэдди бросила взгляд на незнакомую панель управления. Давления масла не было (это она мне рассказала). Дроссель⁸ закрыт. Уже хорошо. Мэдди распутала ремни и позволила пилоту соскользнуть на землю.

Берил уже была готова подхватить бессознательное тело пилота. Вылезти из самолета для Мэдди было легче, чем ей туда взобраться — спрыгнул и все. Мэдди расстегнула шлем и очки пилота; они с Берил вдвоем прошли курсы оказания первой помощи и знали достаточно, чтобы убедиться, что раненый дышал.

Берил начала хохотать.

— Кто еще бестолочь! — воскликнула Мэдди.

— Это девушка! — рассмеялась Берил. — Девушка!

—

Берил осталась с девушкой-пилотом, а Мэдди уселась на Бесшумного Красавчика и поехала на ферму за помощью. Она нашла двух крупных парней ее возраста, которые разгребали коровий навоз, и жену фермера, перебирающую ранний картофель и проклинающую группу девочек, которые собирали огромный паззл на старом каменном полу кухни (было воскресенье — время вываривать белье). Отправили спасательный отряд. А Мэдди поехала на мотоцикле к подножию холма, в паб, где был телефон.

— Милочка, ей нужна медицинская помощь, — мягко сказала жена фермера, обращаясь к Мэдди. — Если она летела на самолете, то ей нужно в госпиталь.

Слова отдавались в голове Мэдди на протяжении всего пути к телефону. Не «Ей нужно в госпиталь, потому что она ранена», а «Ей нужно в госпиталь, потому что она вела самолет».

«Девушка-пилот! — подумала Мэдди. — Девушка, управляющая самолетом!»

Нет, поправила она себя, девушка не управляла самолетом. Она разбила самолет на пастбище.

Но сначала же она летела. Чтобы посадить самолет (ну или разбиться), нужно уметь управлять им.

Для Мэдди все казалось вполне логичным.

Она подумала, что никогда не разбивала свой мотоцикл, а значит, сможет справиться с самолетом.

Я знаю еще несколько типов самолетов, но сейчас в голову приходит только Лизандер. На таком самолете летела Мэдди, когда бросила меня здесь. На самом деле, предполагалось, что она посадит самолет, а не катапультирует меня в воздухе. Самолет загорелся в полете, и, пока его хвост пылал и она не могла им управлять, ей пришлось вышвырнуть меня, прежде чем пытаться приземлиться. Я не видела, как она упала. Но вы показывали мне фото с места происшествия, поэтому теперь я знаю, что она разбилась. Все-таки сложно обвинять пилота, когда ее самолет попадает под зенитный огонь.

Немного о британской поддержке антисемитизма

Большая Гарпия разбилась в воскресенье. На следующий день Берил вернулась к работе на мельнице. В горле образовался ком, и я задрожала от ненависти, такой черной и болезненной, что я залила полстраницы слезами, потому что поняла, что их больше нет, что Берил больше не сможет заполнять челноки и нянчить сопливых младенцев от какого-то пьянчужки из промышленного пригорода Манчестера. Конечно, то было в 1938 году, и к этому времени их уже разбомбили вдребезги, поэтому, скорее всего, Берил и ее детишки уже мертвы, от чего мои слезы ненависти кажутся очень эгоистичными. За испорченную бумагу я извинилась. Мисс Э. смотрела мне через плечо, пока я писала, и приказала больше не прерывать рассказ извинениями.

В течение следующей недели Мэдди со свирепостью Леди Макбет склеивала по кусочкам отрывки рассказа пилота. Девушку звали Димна Уитеншоу (запомнила, потому что имя такое дурацкое). Она была избалованной младшей дочерью какого-то сэра Уитеншоу. В пятничном выпуске вечерней газеты разразился шквал негодования, потому что, едва ее успели выписать из госпиталя, она уже пересела на другой самолет (Дракон — видите, какая я умная), пока Гарпию ремонтировали. Мэдди сидела на полу в дедушкином сарае возле обожаемого Бесшумного Красавчика, с которым приходилось много возиться, чтобы поддерживать его в пригодном состоянии, и боролась с газетой. Все страницы были усеяны статьями о том, что между Японией и Китаем грядет война, и о растущей вероятности войны в Европе. Крушение на фермерском поле Хайдаун Райз освещали на прошлой неделе; к пятнице уже не было снимков самолета, а только ухмыляющееся лицо летчицы, такое счастливое, обветренное и гораздо, гораздо симпатичнее, чем морда этого идиотского фашиста Освальда Моусли, чьи глаза с насмешкой смотрели на Мэдди с первой страницы. Мэдди закрыла его кружкой какао и задумалась над самым быстрым способом добраться до аэродрома Каттон-Парк. Расстояние было немалое, однако завтра снова наступало воскресенье.

На следующее утро Мэдди сильно пожалела, что не уделила истории Освальда Моусли немного больше внимания. Он приехал в Стокпорт, толкал речь перед памятником Святой Марии на окраине субботнего рынка, а его идиоты-последователи фашизма организовали марш в честь его приезда, начиная от мэрии и до самой Святой Марии, усложняя движение и создавая беспорядки. Тогда они еще не так кичились своими антисемитскими настроями, и этот марш, хотите верьте, хотите нет, был организован во имя мира и в попытках убедить всех, что нам нужно строить дружеские отношения с придурками-фашистами в Германии. Последователям Моусли больше не разрешалось надевать их безвкусные черные символические рубашки — теперь закон запрещал общественные шествия в одежде с политическим намеком, в основном для того, чтобы прекратить вызванные ими беспорядки, вроде их марша через еврейские кварталы в Лондоне. Но они все равно болели за Моусли. Его встречали счастливая толпа его приверженцев и разъяренная ненавистников. Женщины проталкивались через хаос в попытках сделать субботние покупки. Была полиция. Были животные — некоторые полицейский восседали верхом на лошадях, меж людей сновало стадо баранов, перекрыв путь повозке с молоком. Много собак. Да и котов, кроликов, кур и уток тоже было достаточно.

Мэдди не могла проехать по Стокпорт-Роуд. (Не знаю, как она на самом деле называется. Может быть, я даже права, поскольку это главная дорога, ведущая с юга. На мои указания полагаться не стоит.) Мэдди все ждала и ждала на краю бурлящей толпы, высматривая, как бы проехать. Спустя двадцать минут она начала нервничать. Сзади на нее уже налегали люди. Она попыталась вручную развернуть мотоцикл и куда-то сбежать.

— Ой! Осторожнее с мотоциклом!

— Простите! — Мэдди оглянулась.

Она оказалась среди толпы отморозков в черных рубашках с зализанными Бриолином⁹ волосами, как у летчиков, хотя их должны бы были арестовать. Они радостно окинули Мэдди взглядом, уверенные в том, что она будет легкой наживкой.

— Отличный мотоцикл!

— Какие ножки!

Один из них хмыкнул, выпуская носом воздух.

— Какая...

Он использовал гадкое, грязное словечко, и я даже не буду заморачиваться написанием его, потому что вы все равно вряд ли знаете, что оно значит по-английски, а про французский или немецкий я вообще молчу. Этот мерзкий тип использовал его подобно кнуту, и его задумка сработала. Мэдди нацелилась передним колесом мотоцикла на него и пихнула его, однако тот схватился за руль между ее руками.

Мэдди поднажала. Некоторое время они боролись за мотоцикл. Но парень отпустил руль, и его друзья захохотали.

— Зачем такой девушке как ты такая большая игрушка? Где ты его взяла?

— В магазине, где же еще, по-твоему!

— Бродэтт, — сказал один из них. В этом конце города был только один такой магазин.

— Как же, продает мотоциклы евреям.

— А может, это еврейский мотоцикл.

Вы, наверное, не знаете, но в Манчестере и его закоптелых предместьях жило много евреев, и никто никогда не был против этого. Ладно, некоторые идиотские фашисты возражали, но, думаю, вы понимаете, что я имею в виду. В течение всего девятнадцатого века они съезжались сюда из Польши и России, а позже и из Румынии и Австрии — со всех уголков Восточной Европы. Магазин мотоциклов, о котором шла речь, последние тридцать лет принадлежал дедушке Мэдди. Дела у него шли достаточно хорошо для того, чтобы он мог обеспечить элегантной бабушке Мэдди такую жизнь, к которой она привыкла: жили они в большом старинном доме в Грув Грин на окраине города, и у них был садовник и горничная, которая приходила к ним каждый день. Во всяком случае, когда дедушкин магазин начали разносить в пух и прах, Мэдди неосмотрительно вступила с ними в перепалку, сказав:

— А у вас всегда одна мысль на троих? Или ты в состоянии справится в одиночку, если я дам немного времени на раздумья?

Они толкнули мотоцикл, и Мэдди упала вместе с ним. Потому что такие тупые фашисты были способны только на дедовщину.

Однако толпа вспыхнула возмущенными возгласами, и маленькая банда отморозков, рассмеявшись, ушла. Мэдди слышала гнусавый смех одного из парней, даже когда их спины стали неразличимы в толпе.

Люди, ранее сбивавшие ее с ног, кинулись на помощь — разнорабочий, девушка с коляской и ребенком, две женщины с корзинами. Они не вмешивались и не бросились защищать ее, но помогли Мэдди подняться и отряхнуть пыль, а разнорабочий с любовью пробежался рукой по крылу Бесшумного Красавчика.

— Вы целы, мисс?

— Красивый мотоцикл!

Это был ребенок. Его мать быстро сказала: «Ну-ка тише», потому что его слова могли услышать парни в черных рубахах, которые толкнули Мэдди.

— Отличный, — подтвердил мужчина.

— Он уже старый, — скромно сказала Мэдди, но ей было приятно.

— Краснощекие вандалы.

— Милочка, тебе бы прикрыть колени, — посоветовала одна из женщин с корзиной.

Раздумывая о самолетах, Мэдди твердила себе: «Погодите-погодите, тупые фашисты. Скоро у меня будет игрушка побольше этого мотоцикла».

Вера Мэдди в человечность была восстановлена, и девушка, протиснувшись через толпу, зашагала по глухим мощеным переулкам Стокпорта. Никого, кроме играющих в футбол детишек да измотанных старших сестер, которые уныло выбивали ковры и драили пороги, завязав волосы пыльными платками, пока их матери делали покупки. Клянусь, если буду думать о них еще хотя бы секундочку, то начну рыдать от зависти тому, что все они уже на том свете.

Фрёйлин Энгель снова бросила на меня взгляд через плечо и попросила перестать писать «идиотские фашисты», потому что ей казалось, что Гауптштурмфюреру фон Линдену это не понравится. Думаю, она немного боится Кэпа фон Линдена (кто может ее в этом винить), да и Шарфюрер Тибо, кажется тоже.

Расположение британских аэродромов

Не могу поверить, что вам нужно рассказывать об аэродроме Каттон-Парк в Элсмир Порте¹⁰, потому что последние десять лет это самый загруженный аэропорт на севере Англии. Там же строят самолеты. До войны это был шикарный гражданский летный клуб, и в течение многих лет он носил звание базы Королевских военно-воздушных сил. Местная эскадрилья бомбардировщиков Королевских ВВС взлетала с этого поля с 1936 года. Вы не хуже меня знаете, а быть может даже и лучше, как они используют его сейчас (не сомневаюсь, он окружен аэростатным заграждением и зенитками). Когда Мэдди оказалась там в одну из суббот, какое-то время она просто туповато хихикала (ее слова), сначала стоя на стоянке среди самых дорогих машин, которые она когда-либо видела, а затем глядя в небо, тучи на котором разгоняла самая большая коллекция самолетов. Она прислонилась к забору, глядя вверх. Спустя несколько минут до нее дошло, что самолеты летят по определенной схеме, сменяя друг друга, приземляясь и снова взмывая в небо. Спустя полчаса она все еще наблюдала, но уже могла сказать, что один из пилотов — новичок, а его самолет всегда подскакивал на шесть футов вверх после контакта с землей и только потом он должным образом приземлялся. Другой пилот выписывал в воздухе абсолютно неимоверные фигуры высшего пилотажа, а еще один катал людей — круг по взлетному полю, пять минут в воздухе, после чего снова на землю, где он забирал свои два шиллинга и передавал очки следующему.

Это был огромный аэродром, который в столь непростое мирное время военные и гражданские летчики по очереди использовали как взлетную полосу, но Мэдди была непреклонна, поэтому последовала за указателями к летному клубу. Человека, которого искала, она встретила случайно, и то лишь потому, что Димна Уитеншоу была единственным пилотом, который праздно развалился на одном из шезлонгов, выстроенных в длинный ряд перед зданием клуба летчиков. Мэдди ее не узнала. Она не была похожа на ту гламурную девушку со страниц журналов, да и на бессознательную жертву в шлеме, какой она была в прошлое воскресенье, тоже. Димна также не узнала Мэдди, но радостно спросила:

— Хотите войте в штопор?

У нее был акцент, который говорил о деньгах и привилегиях. Почти как у меня, только без шотландской картавости. Возможно, не такой привилегированный, как у меня, но явно более денежный. Так или иначе, Мэдди тут же почувствовала себя служанкой.

— Я ищу Димну Уитеншоу, — сказала Мэдди. — Просто хотела узнать, как она после... после произошедшего.

— Она в порядке. — Элегантное создание мило улыбнулось.

— Нашла, — выпалила Мэдди.

— Она жива, — сказала Димна, протягивая апатичную, белокожую руку, которая, несомненно, никогда в жизни не меняла масляного фильтра (а мои белокожие руки меняли, чтоб вы знали, хоть и под строгим руководством), — и здорова. Она — это я.

Мэдди пожала ей руку.

— Присаживайтесь, — протянула Димна (представьте, что она — это я, выросла в замке и училась в швейцарской школе-интернате, только немного выше и не хнычет все время). Она указала в сторону пустого шезлонга. — Здесь полно места.

Она была одета так, словно вот-вот отправится на сафари, но все равно выглядела эффектно. В качестве развлечения она тоже давала частные уроки. Она была единственной женщиной-пилотом на весь аэродром и уж точно единственной женщиной-инструктором.

— Когда моя любимая Большая Гарпия поправится, я прокачу тебя, — предложила она Мэдди, а Мэдди, не привыкшая долго думать, спросила, может ли она увидеть самолет.

Его разобрали на части и переправили домой из Хайдаун Райз, и сейчас команда мальчишек и мужчин в засаленных спецовках в одной из мастерских работала над тем, чтобы собрать его воедино. У прекрасного двигателя Большой Гарпии (так говорит Мэдди; она немного рехнулась) только ПОЛОВИНА мощности мотоцикла Мэдди. Они разобрали его и щетками счищали куски дерна. Он лежал на клеенке, разобранный на тысячу блестящих кусочков. Мэдди сразу поняла, что пришла туда, куда нужно.

— Ох, могу я взглянуть? — спросила она. И Димна, в жизни не запятнавшая свои руки, тем не менее, смогла поименно назвать каждый цилиндр и клапан, лежавшие на полу, и разрешила Мэдди разукрасить новую ткань (над фюзеляжем, из которого она вылетела) смесью пластиковой жижи, которая пахла маринованным луком. Через час она ушла, а Мэдди осталась там и спрашивала, как называется каждая часть самолета и для чего она нужна, а механики дали ей проволочную щетку и позволили помочь им.

Мэдди сказала, что после этого, летая на Большой Гарпии Димны, всегда чувствовала себя в безопасности, потому что сама помогла собрать двигатель.

— Когда ты вернешься? — спросила у нее Димна поверх маслянистой чашки с чаем четыре часа спустя.

— Я слишком далеко живу, чтобы наведываться часто, — грустно призналась Мэдди. — В Стокпорте. В будние дни я помогаю дедушке в его офисе, а он покупает мне топливо, но я не смогу приезжать каждые выходные.

— Ты самая везучая девушка на свете, — сказала Димна. — Как только Большая Гарпия снова сможет летать, я перевезу оба самолета на аэродром в Оаквэй. Это прямо возле мельницы, на которой работает твоя подружка Берил. В следующую субботу в Оаквэй большой праздник, специально к открытию аэродрома. Я заберу тебя с собой, и ты сможешь посмотреть на выступление пилотов. Берил тоже может поехать с нами.

Я рассказала вам о расположении двух аэродромов.

Меня немного пошатывает, потому что никто не давал мне есть и пить со вчерашнего дня, а я писала девять часов. Так что я собираюсь рискнуть — швырнуть карандаш через стол и хорошенько покричать.

Ормэ, 9 ноября 1943

Ручка не пишет. Одни чернильные кляксы. Испытание это или наказание, но я хочу обратно свой карандаш.

[Примечание для Гаупштурмфюрера СС Амадея фон Линдена, перевод на немецкий:]

Английский летный офицер говорит правду. Чернила, которые ей дали, слишком густые и плохо затекали в перо ручки. Их развели, и я опробую их тут, чтобы убедиться, что они пригодны для письма.

Хайль Гитлер!

Шарфюрер СС Этьен Тибо

—

Ты — безграмотный предатель, Шарфюрер СС Этьен Тибо, Я — ШОТЛАНДКА.

Комедианты Лорел и Харди, то есть Мелкий-Сержантик Тибо и Дежурная-Стражница Энгель, очень радостно восприняли мою неудачу с плохонькими чернилами, которые нашел для меня Тибо. Краснощекому пришлось разводить их керосином. Его раздражала суматоха, поднятая мною из-за чернил, и, казалось, он не верил, что забилась ручка, поэтому я даже немного расстроилась, когда он ушел и вернулся с литром керосина. Я сразу поняла, чем наполнена жестянка в его руках, и мисс Энгель пришлось окатить меня из кувшина, чтобы я прекратила истерику. Сейчас же она с сияющим видом сидит за столом напротив меня и, снова закурив, стряхивает пепел в мою сторону, от чего я каждый раз подпрыгиваю, а она только смеется.

Вчера она была немного встревожена из-за того, что, по ее мнению, я выдала недостаточно фактов, чтобы меня можно было считать маленьким Иудой. Опять же, мне кажется, ее больше беспокоила реакция фон Линдена, потому что именно ей пришлось переводить ему мои россказни. Как выяснилось, он сказал, что это «интересный обзор ситуации в Британии в долгосрочной перспективе» и «любопытная точка зрения» (он немного проверял мой немецкий, пока мы говорили об этом). Кажется, он надеется, что я буду доносить на месье Лорел и Мадемуазель Харди. Он не доверяет Тибо, потому что тот — француз, и Энгель — потому что она женщина. Пока я пишу, мне дают воду (чтобы пить и останавливать мои истерики) и одеяло. За одеяло для моей ледяной комнатушки, Гауптштурмфюрер СС Амадей фон Линден, я без угрызений совести и малейших сомнений донесу даже на собственного героического предка Уильяма Уоллеса, Хранителя Шотландии.

Я знаю, что остальные заключенные презирают меня. Тибо показывал мне... не знаю, как это назвать — они заставляли меня смотреть — так сказать, показательный пример? Может быть, для того, чтоб напомнить, что мне еще повезло? После моей вчерашней истерики, когда я прекратила писать, и до того, как мне разрешили поесть, на обратном пути к моей камере Шарфюрер Тибо заставил меня остановиться и наблюдать, как снова допрашивают Жака. (Не знаю, как его зовут на самом деле; именно так все французские граждане называют друг друга в «Повести о двух городах»¹¹, да и ему подходит это имя). Этот паренек ненавидит меня. Не важно, что я точно так же привязана к собственному стулу струной от фортепиано или задыхаюсь от рыданий над его участью, всегда глядя мимо, кроме тех случаев, когда Тибо держит мою голову. Жак знает, да и все они знают, что я предательница, одна-единственная трусиха среди них всех. Никто из них не выдал ни одного важного элемента кода — не говоря уже об ОДИННАДЦАТИ НАБОРАХ — а про письменное признание я вообще молчу. Он плюет в меня, когда его тащат мимо.

— Маленький шотландский кусок дерьма.

Это так красиво звучит по-французски — p’tit morceau de merde écossaise. В одиночку мне удалось разрушить 700-летний крепкий альянс между Францией и Шотландией.

Есть еще один Жак — девушка, которая насвистывала «Храбрая Шотландия»¹² всякий раз, когда мы проходили мимо друг друга (моя камера находится недалеко от комнаты, в которой проводят пытки), или какой-то другой боевой гимн, связанный с моей родиной, но она тоже плюет в меня. Все они ненавидят меня. Не так, как Тибо, а как предателя-перебежчика, их соотечественника, который теперь хуже врага. А я и есть их враг, должна быть. Но не достойна даже презрения. Всего лишь маленький шотландский кусок дерьма.

Вам не кажется, что, презирая кого-то, они становятся сильнее? Они смотрят, как я хнычу в углу, и думают: «Матерь Божья, не дай мне стать такой как она».

Гражданская Гвардия Военно-Воздушных Сил

Заголовок выглядит ужасно официально. Мне уже лучше. Прям настоящий маленький Иуда.

Представьте, что вы девушка из Стокпорта, воспитанная любящими и снисходительными бабушкой и дедушкой и помешанная на двигателях, а на дворе 1938 год. Представьте, что вы захотели научиться летать — летать по-настоящему. Вы захотели управлять самолетом.

Трехлетние курсы подготовки специалистов по авиационно-техническому обслуживанию обошлись бы вам не меньше чем в тысячу фунтов. Не знаю, что в тот год заработал дедушка Мэдди. Его магазин мотоциклов процветал, как я уже говорила, пусть дела шли и не так хорошо, как во время Депрессии, но по нашим меркам все равно он жил неплохо. Однако, в любом случае, на покупку для Мэдди года уроков он потратил бы почти все заработанное за год. Первый полет она получила бесплатно — часовая экскурсия от Димны на отреставрированной Большой Гарпии по потрясающему летнему вечернему небу под завывания морозного ветра в лучах заходящего солнца — и впервые увидела Пеннины свысока. Берил тоже была приглашена как участник операции по спасению Димны, однако ей пришлось сесть в самом конце, откуда был плохой обзор, и ее постоянно тошнило в сумочку. Она поблагодарила Димну, но от дальнейших поездок отказалась.

Естественно, эта поездка была развлечением, а не уроком. Мэдди не могла позволить себе уроки. Однако ей удалось покорить аэродром Оаквэй. Его построили одновременно с увлечением Мэдди самолетами — она пожелала игрушки побольше, и вуаля, неделю спустя появился Оаквэй. Он находился всего в пятнадцати минутах езды на мотоцикле. Аэродром был до того сверкающе новый, что тамошние механики были только рады еще одной паре умелых рук. Каждую субботу того лета Мэдди ковырялась в двигателях, штопала парусиновые крылья и заводила друзей. И наконец в октябре ее настойчивость окупилась. Именно тогда мы организовали Гражданскую Гвардию Военно-Воздушных Сил.

Говоря «мы», я имею в виду Британию. Практически каждый летный клуб в королевстве стал членом Гвардии, и тысячи людей — еще бы, бесплатные летные уроки! — захотели вступить в нее, но принять могли лишь десятую долю. И лишь один человек из двадцати был девушкой. Но Мэдди и тут повезло, потому что каждый инженер, механик и инструктор в Оаквэй знал и любил ее, а она получила хорошие рекомендации как ловкая и сообразительная ученица, знающая все про уровни масла. Она вовсе не была лучшей среди остальных пилотов, тренировавшихся в Оаквэй в составе Гражданской Гвардии. Но и задних не пасла. Первый свой самостоятельный полет она совершила в начале нового года, в перерыве между снегопадами.

Обратим внимание на сроки. Мэгги начала летать поздним октябрем 1938 года... Гитлер (вы заметите, что я использовала более красочные термины для описания Фюрера, но осторожно стерла их все) напал на Польшу 1 сентября 1939, а Великобритания объявила войну Германии двумя днями позже. Мэдди сдала экзамен для получения лицензии А — начальной лицензии пилота — за шесть месяцев до того, как в августе все гражданские полеты были запрещены. После этого практически все самолеты забрали для государственных нужд. Оба самолета Димны реквизировало Министерство авиации, и она бесилась из-за этого, словно кошка.

Незадолго до того, как Британия объявила войну Германии, Мэдди сама полетела на ту сторону Англии, скользя по верхушкам Пеннин и сторонясь аэростатных заграждений, серебряным бастионом защищавших небо вокруг Ньюкасла. Она летела над северным побережьем в сторону Бамбурга и Линдисфарна. Я хорошо знаю этот участок, потому что поезд из Эдинбурга в Лондон идет этим путем, а я ездила туда-сюда круглый год, пока училась в школе. Затем, когда прямо перед разгаром войны мою школу закрыли, вместо того, чтоб закончить какую-то другую, я немного неожиданно поступила в университет, куда тоже приходилось ездить на поезде, что было очень по-взрослому.

Самая красивая часть поездки — побережье Нортумбрии. На севере Англии солнце в августе заходит достаточно поздно, и Мэдди на парусиновых крыльях летела над длинными пляжами Святого острова и наблюдала за собравшимися там тюленями. Она пролетела над великими скалами замков Линдисфарн и Бамбург к северу и югу, и над руинами монастыря двенадцатого века, и над всеми желто-зелеными полями в направлении невысоких холмов Чевиот в Шотландии. Мэдди полетела обратно, следуя Валу Адриана протяженностью семьдесят миль, в сторону Карлайла и затем севернее, через Лейкленд, вдоль озера Уиндермир. Высокие горы вздымались вокруг нее, и воды поэтов сверкали под ее ногами в долинах памяти, усеянных сонмом золотых нарциссов, ласточек и амазонок¹³ и с кроликом Питером¹⁴. Она вернулась домой со стороны Блэкстоун Эдж, вдоль старой римской дороги, чтобы избежать смога над Манчестером, и приземлилась в Оаквэй, рыдая от тоски и любви; любви к родному острову, который свысока, в свете полудня, прячась за стеклянными линзами лета и солнечных лучей, казался ей столь единым и хрупким, от побережья до побережья захватывающим дух. Рыдала от того, что всей этой красоте суждено утонуть в ночи огня и черной пелены. Мэдди приземлилась в Оаквэй до заката и, выключив двигатель, осталась в кабине плакать.

Главной причиной, по которой Мэдди ввязалась в войну, наверное, была защита тюленей Святого острова.

Она в последний раз вылезла из Большой Гарпии Димны. Позднее низкое солнце освещало другие самолеты в ангаре Димны — дорогие игрушки, ожидавшие своего звездного часа. (Менее чем через год та самая Большая Гарпия под управлением кого-то другого будет переправлять кровавый груз для Британского Экспедиционного Корпуса во Франции.) Мэдди перепроверила все показатели того, что она хорошо приземлилась после полета, после чего приступила к тем, которые необходимо проверить перед полетом. Димна застала ее там, в позднем золотом свете, час спустя, за чисткой стекла от прилипшей мошкары.

— Тебе не нужно это делать.

— Кто-то же должен. Я же не смогу больше сесть за штурвал, правда? Не после завтрашнего дня. Это единственное, чем я могу помочь — проверять масло, счищать мошек.

Димна курила, стоя в лучах вечернего солнца, и какое-то время наблюдала за Мэдди. Затем она сказала:

— В этой войне для девушек найдется работа в небе. Просто подожди. Им понадобятся все пилоты, способные воевать в Королевских ВВС. Будут юноши, обученные гораздо хуже, чем ты сейчас, Мэдди. И будут мужчины и женщины постарше, занимающиеся доставкой новых самолетов, сообщений и перевозящих пилотов. Это будем мы.

— Думаешь?

— Формируется подразделение, которое будет состоять из гражданских пилотов, работающих на нужды фронта. ВВТ — вспомогательный воздушный транспорт — туда войдут и мужчины, и женщины. Это случится со дня на день. Мое имя уже в списке. Полина Гауэр возглавит женский отдел. — Полина была летной подругой Димны; именно она вдохновила Димну на создание бизнеса по развлекательным полетам. — У тебя недостаточно квалификации для этого, но я не забуду о тебе, Мэдди. Когда они снова запустят тренировки для девушек, я отправлю тебе телеграмму. Ты будешь первой.

Мэдди струсила мошек с рук и утерла глаза, слишком уставшая, чтобы ответить.

— А когда закончишь пресмыкаться перед мошками, я сделаю тебе кружку лучшего во всем Оаквэй маслянистого чая для пилотов, а завтра утром отведу тебя в ближайший военкомат ЖВВС.

ЖВВС — Женские вспомогательные воздушные силы — это подразделение Королевских Воздушных Сил. Состоя в Женских вспомогательных воздушных силах, вы не будете летать, но в данный момент обстановка такова, что было позволено делать практически любую мужскую работу, которая связана с полетами и боями: электрик, техник, слесарь, оператор зенитных установок, водитель, повар, парикмахер... Вы могли бы подумать, что Мэдди станет механиком. Да, но в начале войны для женщин еще не было таких вакансий. И неважно, что у Мэдди уже было гораздо больше опыта, чем у некоторых мальчиков — для нее там места не было. Но она уже выучила азбуку Морзе и немного тренировалась в качестве радистки ради получения начальной летной лицензии. В августе 1939 Министерство авиации отчаянно нуждалось в радистках, когда до них дошло, сколько людей они набрали в качестве пилотов. Мэдди присоединилась к ЖВВС и стала радио-оператором.

Немного о работе ЖВВС

Было похоже на школу. Не знаю, думала ли Мэдди так же; она училась не в швейцарской школе-интернате, а в гимназии в Манчестере, и даже не подумывала о поступлении в университет. Даже учась в школе, она каждый день возвращалась домой, и ей не приходилось делить комнату с двенадцатью девочками или спать на соломенном матрасе, сложенном из трех частей, будто набор диванных подушек. Мы звали их сухарями. Но все всегда были до того уставшими, что им было все равно; руку отдала бы на отсечение, чтобы иметь при себе здесь хотя бы такой матрас. Те суетливые осмотры комплектации, которые они заставляли делать, где тебе приходилось раскладывать все свои мирские пожитки в произвольном, но определенном порядке на сложенном одеяле, были похожи на складывание мозаики, и если ты ошибалась на миллиметр, с тебя снимали баллы — чем не школа? И сленг, и упражнения по строевой подготовке, и скучные обеды в униформе, даже несмотря на то, что у отряда Мэдди поначалу не было униформы. Они все носили голубые кардиганы, как у девочек с Гайдовского движения¹⁵ (Гайды не носили голубые кардиганы Военных сил, но вы понимаете, что я имею в виду).

Мээди поначалу распределили в Оаквэй, поближе к дому. Это был поздний 1939 — начало 1940. Сидячая война. Не происходило ничего особенного.

По крайней мере, не в Британии. Мы обкусывали ногти, продолжая тренироваться.

Ждать.

Телефонистка

— Эй ты! Девушка в голубом кардигане!

Пять девушек в наушниках отвернулись от своих коммутаторов, указывая себе на грудь и молчаливо спрашивая: «Я?».

— Да, ты! Рядовой авиации Бродэтт! Что ты здесь делаешь? Ты же лицензированный радио-оператор!

Мэдди указала на свои наушники и передний шнур, который она собиралась подключать.

— Убери эту чертовщину и отвечай.

Мэдди повернулась к коммутатору и хладнокровно подключила шнур. Она повернула соответствующие ключи и заговорила прямо в наушники:

— Капитан группы теперь вы, сэр. Можете приступать, — после чего сняла наушники и повернулась к троллю, который ждал ответа. Это был главный летный инструктор эскадрильи Королевских Воздушных сил в Оаквэй, человек, принимавший у Мэдди экзамен по летному мастерству год назад.

— Простите, сэр. Меня направили сюда, сэр. (Я уже говорила, что происходящее было похоже на школу?)

— Направили! Да у вас даже униформы нет!

Пять дежурных женщин-рядовых авиации поправили свои голубые кардиганы.

— Нам еще не выдали полный комплект униформы, сэр.

— Направили! — повторил офицер. — С завтрашнего дня переходишь в радиоуправление, рядовая Бродэтт. Помощник оператора заболел гриппом. — Он поднял наушники с ее рабочего места и ненадежно нацепил их на свою огромную голову. — Соедини меня с административным отделом ЖВВС, — скомандовал он. — Хочу поговорить с вашим начальником отдела.

Мэдди нажала на клавиши и подключила провода, и он отдал соответствующее распоряжение с ее же телефона.

Радистка

— Курсант вызывает землю, курсант вызывает землю, — послышалось из учебного самолета. — Положение неопределенное, впереди в восточном коридоре трехсторонний водоем.

— Земля вызывает курсанта, — ответила Мэдди. — Это озеро или водохранилище?

— Повторите.

— Озеро или водохранилище? Трехсторонний водоем.

После кратковременного молчания Мэдди подсказала:       

— У водохранилища с одной стороны плотина.

— Курсант вызывает землю. Подтверждаю водохранилище.

— Это Ледисвелл? Зенитное заграждение Манчестера на десять часов и Маклсфилд на восемь?

— Курсант вызывает землю. Позиция установлена. Направляюсь к Ледисвел, чтобы вернуться в Оаквэй.

Мэдди вздохнула.

— Земля вызывает курсанта, свяжитесь с нами по достижении цели.

— Будет сделано.

Мэдди покачала головой, некрасиво ругаясь себе под нос.

— Матерь Божья! Неограниченный обзор! Неограниченный обзор, за исключением огромного грязного города на северо-западе! Огромного грязного города, на триста футов окруженного несколькими сотнями серебряных водородных баллонов размером с автобус! Как, прости Господи, он надеется найти Берлин, если не может отыскать даже Манчестер?

В радиорубке повисла тишина. Затем офицер мягко сказал:

— Ожидайте указаний, рядовая Бродэтт, вы все еще на связи.

—

— Бродэтт, постойте.

Мэдди и всем остальным было сказано идти домой. Или возвращаться в свои казармы для вечернего отдыха. В тот день стояла до того ужасная погода, что на улицах зажгли бы фонари, если бы не боялись, что их заметят вражеские самолеты, хоть они и не могли летать в такой мгле. У Мэдди и других членов ЖВВС все еще не было униформы, но так как на дворе шла зима, им выдали пальто Королевских Воздушных Сил — мужские шинели. Теплые, непромокаемые, но странные. Казалось, будто на тебе палатка надета. Мэдди крепко прижимала свое пальто к бокам, когда с ней говорил офицер, стоя смирно и надеясь, что она выглядит меньше, чем ей кажется. Чтобы тот смог догнать ее, она остановилась на деревянном настиле, сооруженном поверх бетона, потому что кругом было настолько мокро, что, наступи в лужу, вода заливалась бы в ботинки.

— Вы говорили сегодня утром с моими парнями, которые тренируются в Велингтоне? — спросил офицер.

Мэдди сглотнула. Она отбросила все правила протокола, чтобы десять минут вести этих парней через ущелье в нависших облаках, молясь, чтобы они безоговорочно следовали ее инструкциям, и надеясь, что она не направляет их прямо во взрывающиеся стальные натяжения, привязанные к противозенитным установкам для отпугивания вражеских самолетов.

— Да, сэр, — хрипло призналась она, высоко подняв подбородок. Воздух был до того влажный, что у нее волосы прилипли ко лбу. Она стояла, съежившись в ожидании трибунала.

— Эти ребята обязаны вам жизнью, — сказал он Мэдди. — Они еще не до конца оснащены и летают без карт. Мы вообще не должны были выпускать их утром в небо.

— Спасибо, сэр, — выдохнула Мэдди.

— Они живы только благодаря вам. Меня волнует один вопрос: вы вообще знаете, как выглядит взлетная полоса с воздуха?

Мэдди едва заметно улыбнулась.

— У меня есть лицензия пилота уровня А. Все еще действующая. Но, конечно же, с августа я не летала.

— О, да я вижу!

Начальник эскадрильи КВС отправился с Мэдди в столовую на той стороне поля. Ей пришлось практически бежать, чтобы не отставать от него.

— Получала лицензию здесь, в Оаквэй? В Гражданской гвардии военно-воздушных сил?

— Да, сэр.

— Можешь быть инструктором?

— Нет, сэр. Но я летала ночью.

— А вот это интересно! С помощью туманной гряды?

Он имел в виду яркие газовые лампы вдоль взлетной полосы или на ее противоположной стороне, с помощью которых можно было ориентироваться в плохую погоду.

— Два или три раза. Совсем нечасто, сэр.

— Значит, ты видела взлетную полосу с воздуха. И даже в темноте! Отлично...

Мэдди ждала. Она действительно не представляла, что этот мужчина собирался сказать.

— Если собираете говорить людям, что вы, черт побери, лучше знаете, как выглядит взлетная полоса, то вам стоит посмотреть на нее из кабины бомбардировщика Велингтон. Не желаете полетать?

— Ох, конечно же, сэр, спасибо, сэр!

(Видите, все точно, как в школе.)

Кукловоды

В ЖВВС занимались не этим. Но именно так они называли тех, кто взлетал в небо, просто чтобы взлететь, и не прикладывал ни малейших усилий, чтобы сделать полет успешным. Но, возможно, Мэдди больше напоминала второго пилота, а не кукловода.

«Не думаю, что вы сбросили гирокомпас».

«Он сказал повернуть на 270 градусов. Вы повернули на восток».

«Смотрите в оба, парни, севернее на три часа самолет, на тысячу футов ниже».

Однажды отказали электрические шасси, и ей пришлось взяться за ручной насос, чтобы они не упали. В другой раз ей позволили лететь в броневой башне¹⁶. Ей понравилось — казалось, будто она одинокая золотая рыбка в пустом небе.       

А в другой день им пришлось вытаскивать ее из самолета после приземления, потому что она так дрожала, что не могла спуститься самостоятельно.

Полеты Мэдди на Велингтоне были скорее авантюрными, а не легальными. Ее причисляли к Д.Н.Б. — душам на борту — когда ребята взлетали, и она давала советы начинающим бомбардировщикам, когда те тренировались в полетах на малой высоте над верховыми болотами, хоть и не имела на это полномочий. Поэтому все неравнодушные гражданские и военные люди повыбегали из управлений и казарм, бледные и без пальто, когда увидели, как Мэдди на руках выносят из самолета ее друзья из КВС.

Ее подругу по ЖВВС звали Джоан, и виноватый лидер эскадрильи первым достиг ее.

— Что-то не так? Что произошло? Она ранена?

Мэдди не пострадала. Она уже отбивалась от экипажа Велингтона, который помог ей спуститься на землю.

— Уберите руки, все же видят, девушки никогда не забудут мне этого...

— Что случилось?

Мэдди вскочила на ноги и, дрожа, выпрямилась.

— Нас обстреляли, — сказала она и отвела взгляд, сгорая со стыда от собственной реакции.

— Обстреляли! — рявкнул командир эскадрильи. На дворе все еще стоял 1940, они все еще были в Европе. Это произошло еще до гибельного Мая, когда Союзники отступили к французскому побережью, до осады, которую прозвали Битвой за Британию, до наполненных взрывами и пожарами ночей во время блицкрига. Весной 1940 года наше небо было начеку, вооружено и встревожено. Но мы все еще были в безопасности.

— Да, обстреляли, — отозвался пилот Велингтона. Он тоже был белый, как мел. — Те идиоты около противозениток Каттеркапа, у которых есть противовоздушное оружие. Наши собственные войска. Кто, черт их подери, занимается их обучением? Тупые кретины, стреляющие без разбору! Тратят патроны и пугают всех средь бела дня! Да любой школьник отличит летающую сигару от летающего карандаша!

(Мы называем наши Велингтоны летающими сигарами, а ваши паршивые Дорнье летающими карандашами. Приятного перевода, Мисс Э.)

Пилот был напуган не меньше Мэдди, но не дрожал.

Джоан утешительно обняла Мэдди за плечи и шепотом посоветовала не обращать внимания на ругань пилота. Мэдди неуверенно улыбнулась.

— Сидела даже не в броневой башне, — пробормотала она. — Слава Богу, что я не полетела в Европу.       

Отдел связи

— Лейтенант Моттрам готов петь тебе дифирамбы, — сказала Мэдди начальница ее отдела. — Говорит, что у тебя самый острый взгляд во всем Оаквэй... — (начальница отдела закатила глаза) — быть может, это преувеличение, но он сказал, что ты первая всегда замечаешь пятно приближающегося самолета. Что насчет дальнейшего обучения?

— Чему?

Начальница отдела виновато откашлялась.

— Это секрет. Ну, большой секрет. Скажи да, и я отправлю тебя на занятия.

— Да, — согласилась Мэдди.

—

Чтобы уточнить высказанное ранее примечание, признаюсь, что все имена я выдумала. Думаете, я помню имена и ранги всех, с кем Мэдди доводилось работать? Или каждый самолет, на котором ей приходилось летать? Да и, по-моему, так интереснее.

Это все, что я могу рассказать сегодня, хоть и продолжаю говорить ни о чем, надеясь, будто таким образом я смогу избежать нескольких часов перекрестного допроса — Энгель страдает над моими каракулями, а фон Линден пытается отыскать лазейки в каждом моем слове. Но в любом случае это произойдет, так зачем оттягивать неизбежное? У меня есть одеяло, которому можно потом поплакаться, и, надеюсь, будет теплая тарелка kailkenny à la guerre — что состоит из капусты и картофельного пюре с картошкой и небольшим количеством капусты. В любом случае, цинги у меня пока нет только благодаря бесконечным запасам капусты во французских тюрьмах. О-хо-хо.

Ормэ, 10 ноября 1943

КВС ЖВВС ПДН Y

Б.С.О. У.С.О.

Сотр с/о Летн/оф

р/о

с/он

ма'дэ ма'дэ мэйдэй

Береговая оборона

На самом деле, я боюсь это писать.

Не знаю, почему мне кажется это важным. Битва за Британию окончена. План вторжения Гитлера — Операция «Морской лев» — провалилась три года назад. И скоро ему придется отчаянно сражаться на два фронта: с американцами позади нас и русскими, приближающимися к Берлину с востока, и с организованным Сопротивлением стран Центральной Европы. Поверить не могу, что его советники до сих пор не знают, хотя бы примерно, что повсеместно происходило на юго-восточном побережье Англии в самодельных хижинах из железа и бетона в 1940…

Только вот я не хочу войти в историю как та, кто выдала все подробности.

ПДН — это Поиск дальности и направления. Вроде радиопеленгации, но это не совсем одно и то же. Но вы это знаете. Сейчас это называют Радаром — американское слово, но запомнить его не легче. Летом 1940 года радары были редкостью, поэтому никто не знал, что это такое и почему оно столь секретно.

Черт возьми, я не могу этого сделать.

—

Неприятные полчаса я провела в обществе Фрёйлин Энгель над ручкой, которую, клянусь, я впервые сломала случайно. Это, правда, на продолжительное время избавило меня от необходимости писать, но время шло, а эта гарпия угрожала моим зубам, хотя я сама уже была готова отдать их ей, выбив о стол. Да, с моей стороны было глупо сломать ручку во второй раз, уже умышленно, когда она отдала ее мне. После этого она НЕСКОЛЬКО РАЗ показала мне, как медсестра использовала кончик ручки для того, чтобы набрать анализ крови, когда она была школьницей.

Не знаю, почему в очередной раз творю подобные глупости. Мисс Энгель так легко вывести из себя. Она всегда выигрывает, но лишь потому, что мои лодыжки привязаны к стулу.

Ну и, конечно же, потому что в конце каждого спора она напоминает мне о сделке, которую я заключила с офицером Гестапо, и мне не остается ничего, кроме как сдаться.

— Как ты знаешь, Гауптштурмфюрер фон Линден занят и просил не беспокоить. Но мне было сказано, что в случае необходимости я могу вызвать его. Тебе дали ручку и бумагу только потому, что он посудил, что ты готова сотрудничать, и если ты не будешь писать признание, то, согласись, у него не останется другого выхода, кроме как продолжить пытки.

ЗАТКНИСЬ, АННА ЭНГЕЛЬ. Я ЗНАЮ.

Я сделаю все: стоит ей только заикнуться о его имени, как меня пронзают воспоминания, поэтому я сделаю все, все что возможно, чтобы он больше не пытал меня.

Итак. Поиск дальности и направления. Береговая оборона. Могу я получить свои тридцать серебряников? Нет, только немного канцтоваров. Очень удобных.

Береговая оборона, полная версия

Мы видели — кто-то видел, как вы подступали. Мы всегда были на шаг впереди вас, а вы даже не понимали этого. Вы не понимали, насколько передовыми стали радары и как быстро мы учили людей пользоваться ими, как далеко они позволяли нам видеть. Вы даже представить себе не могли, насколько быстро мы собственными силами строили самолеты. Мы были в меньшинстве, это правда, но с помощью радаров мы видели, как вы подступаете: видели рой самолетов Люфтваффе, даже когда они взлетали с базы на территории оккупированной Франции, изучали высоту их полета, подсчитывали, сколькие отправились в налет. И это давало нам время подготовиться. Мы могли встретить вас в воздухе, противостоять вам, не позволяли вам приземлиться и отвлекали до тех пор, пока у вас не заканчивался бензин и вы, поджав хвосты, не убегали, дожидаясь следующего налета. Мы — осажденный одинокий остров на самом краю Европы.

Мэдди поклялась своими не рожденными детьми. Это было настолько секретно, что, допуская к работе с радаром, вам не давали звания; вы назывались просто «секретарь особого назначения». Сокращенно с/он, как в случае с р/о — радиооператорами и Y — беспроводной связью. С/он, пожалуй, самая полезная и убийственная информация, которую я вам дала. Теперь вы в курсе.

Шесть недель Мэдди училась работать с радаром. К тому же, ее повысили — дали звание офицера. Затем перевели в Майдсенд — операционную базу КВС для новых боевых Спитфайров, недалеко от Кентербери на кентском побережье. Так далеко от дома она еще никогда не бывала. Собственно, Мэдди не усадили сразу перед экраном пеленгаторной станции, несмотря на то, что она была к этому готова; она все еще работала радисткой. Пылающим и неистовым летом 1940 года Мэдди сидела в башне из железа и бетона и указывала направления по телефону. Другие девушки из службы радиолокации работали перед стеклянными экранами с зелеными огоньками и передавали данные по телефону или беспроводной связи в Управление; когда Управление определяло приближающийся самолет, Мэдди запрашивала связь воздуха с землей и разворачивала подбитый самолет домой. Иногда они возвращались с триумфом или новой поставкой из союзного склада Сви

СВИНЛИ СВИНЛИ

Свинли. Тибо заставил меня дописать название. Мне до того стыдно, что хочется сделать себе больно.

Энгель нетерпеливо сказала, чтоб я не беспокоилась по поводу названия мастерской. Не секрет, что ее неоднократно пытались разбомбить. Энгель уверена в том, что Гауптштурмфюрер будет больше заинтересован в моем описании сети радаров. Сейчас она обсуждает с Т. предложение сделать перерыв.

Ненавижу их обоих. Всех их ненавижу.

НЕНАВИЖУ ИХ

Береговая оборона, чтоб их.

Слюнявая ИДИОТКА.

Итак. Значит, на экране радара можно увидеть зеленые точки — самолеты — одну или две, двигающиеся по экрану. Скорее всего, они наши. Вы увидите разгар битвы, множество точек — они присоединяются к первым, и экран захлестывает пульсирующим светом. Они накатывают волной, но некоторые из них гаснут, словно искры бенгальских огней. И каждая исчезнувшая зеленая точка означает оконченную жизнь, одну, в случае если это боевой самолет, и целой команды, если это бомбардировщик. Одну за одной. Прочь, прочь, свеча ничтожная! (Это из «Макбета». Поговаривают, что он тоже был моим предком и время от времени устраивал приемы в фамильном поместье моей семьи. Согласно современным шотландским реестрам это не так, хоть и продажный ублюдок Шекспир гласил иное. История запомнит меня как отважного Кавалера Ордена Британской империи, или как предателя, сотрудничающего с Гестапо? Не хочу думать об этом. Предполагаю, они могут отозвать орден, если ты перестаешь быть отважным).

Если бы у них была радиосвязь, Мэдди могла бы рассказывать самолетам, что секретари особого назначения видят на своих экранах. Более или менее точно объяснила бы им, как вернуться в Оаквей, хоть она и недостаточно ориентировалась в Кенте. Она бы передавала ориентиры движущихся самолетов вместе со скоростью ветра, говорила бы, есть ли на взлетной полосе ямы (иногда нас все-таки бомбили). Или просила бы другие самолеты пропустить тот, который потерял закрылки, или пилот которого получил осколочное ранение в плечо, или что-то в подобном духе.

Однажды Мэдди прислушивалась к входящим сообщениям от самолетов, выбившихся из строя, которые не были членами эскадрильи Майдсенда. Она чуть не свалилась со стула, когда услышала отчаянный зов, поступивший на ее частоту:

— Мэйдэй... мэйдэй...¹⁷

Похоже на английский. Или, возможно, это было на французский манер — Ма'дэ — помогите мне. Остальная часть передачи звучала на немецком.

Голос принадлежал мальчику, маленькому и напуганному. Каждый вызов прерывался его рыданиями. Мэдди сглотнула — она понятия не имела, откуда шли страдальческие крики о помощи. Мэдди крикнула «Послушайте!», подключила свои наушники к громкоговорителю, чтобы было слышно всем, и ухватилась за телефон.

— Это офицер Вспомогательного отдела Бродэтт. Перенаправьте меня на Дженни из отдела особого назначения? Ладно, тогда на Тессу. Да кого-нибудь у экрана. Мне нужно идентифицировать радиовызов...

Все столпились около телефона, через плечо Мэдди читая пометки о месторасположении радиостанции, с которой шел вызов, которые она делала, и охая, когда до них доходил смысл написанного.

— Направляется прямо в Майдсенд!

— А вдруг это бомбардировщик?

— Может, он еще заряжен?

— Что, если это обман?

— Если бы это был обман, он говорил бы по-английски!

— Кто-нибудь знает немецкий? — крикнул дежурный по радиорубке офицер. Ответом была тишина.

— Боже! Бродэтт, оставайтесь на телефоне. Давенпорт, бегите к радиостанции, возможно, одна из девушек сможет вам помочь. Найдите мне кого-то, кто говорит на немецком! Сейчас же!

Мэдди, затаив дыхание, слушала, прижав к одному уху наушники, а ко второму телефон, и ждала, пока девушка у экрана радара даст ей еще какую-то информацию.

— Шшш, — предостерег начальник радиосвязи и помог ей придерживать наушники и телефон, чтобы она могла делать пометки. — Не говори ничего, он не должен знать, кто его слышит...

Дверь в радиорубку с грохотом распахнулась — вернулась рядовая Давенпорт, по пятам которой шла оператор беспроводной связи ЖВВС. Мэдди подняла взгляд.

Девушка выглядела безупречно — ни одной русой пряди не выбилось из ее идеальной прически, собранной по всем правилам — на два сантиметра выше воротника униформы. Мэдди узнала ее — они сталкивались в столовой и на редких вечеринках. Ее называли Квини, хоть она и не была официальной Квин Би¹⁸ в ЖВВС (так мы называем старших административных сотрудников базы), и это не было ее имя. Мэдди не знала, как ее зовут на самом деле. Та нажила себе славы быстрой и бесстрашной; она облила соусом начальство, и ей это сошло с рук, но в то же время она не покидала здания во время налета, пока не убеждалась, что внутри никого не осталось. Отдаленно будучи причастной к королевской семье, она заслужила звание летного офицера скорее из-за привилегий, а не опыта, но она усердно работала, как и любая другая. Она была симпатичной, миниатюрной и шустрой, и если субботним вечером устраивали танцы, то в первую очередь пилоты пытались пригласить ее.

— Дайте свои наушники, Бродэтт, — сказал начальник радиосвязи. Мэдди сняла гарнитуру вместе с микрофоном и передала оператору беспроводной связи — хорошенькой блондинке, которая подтянула пружинки на наушниках, чтобы они были ей впору.

Через несколько секунд Квини сказала:

— Говорит, что он сейчас над Ла-Маншем. Ищет Кале.

— Но Тесса говорит, что он приближается к побережью Уитстабла.

— Он в бомбардировщике Хейнкель, его команду убили, двигатель не работает, и он хочет приземлиться в Кале.

Они все разом уставились на оператора.

— Вы уверены, что мы говорим об одном и том же самолете? — с сомнением спросил начальник радиосвязи.

— Тесса, — сказала Мэдди в телефон, — немецкий самолет может оказаться над Каналом?

Вся комната затаила дыхание в ожидании обезличенного ответа Тессы, сидящей где-то в глуби меловых скал перед экраном, на котором мигали зеленые точки. Ее ответ разливался из-под карандаша Мэгги: вражеский самолет, курс 187 Майдсенд 25 км, высота 8500 футов.

— Какого черта он думает, что летит над Ла-Маншем?

— Ох! — внезапно перехватило дыхание у Мэдди, которая все поняла и махнула на огромную карту юго-востока Англии, северо-запада Франции и стран Бенилюкса¹⁹, находящуюся на стене позади нее. — Смотрите, он летит со стороны Суффолка. Бомбил там прибрежные базы. Он пересек устье Темзы в самом широком месте и думает, что это был Ла-Манш! Летит в сторону Кента и думает, что это Франция.

Начальник радиосвязи отдал приказ оператору:

— Ответьте ему.

— Вы должны действовать согласно протоколу, сэр.

— Бродэтт, отдайте приказ согласно протоколу.

Мэдди сглотнула. На сомнения не было времени. Она сказала:

— На чем он летит, по его словам? Какой самолет? Бомбардировщик?

Оператор сначала сказала название на немецком, но когда все непонимающе уставились на нее, тут же перевела:

— Хе-111.

— Хейнкель Хе-111? Еще какие-то опознавательные знаки?

— Хейнкель Хе-111. Больше он ничего не сказал.

— Просто повторите ему название его самолета, Хейнкель Хе-111. Это открытый ответ. Вам нужно нажать кнопку, прежде чем начнете говорить, и держать ее, иначе он вас не услышит. Когда закончите говорить, отпустите кнопку, чтоб он мог ответить.

Начальник радиосвязи уточнил:

— «Хейнкель Хе-111, это Марк де Калис, Кале». Скажите ему, что мы — Марк де Калис.

Мэдди слушала, как оператор беспроводной связи делает первый в жизни радиозвонок на немецком, так отрешенно и четко, будто она всю жизнь давала инструкции бомбардировщикам Люфтваффе. Парень из самолета благодарно вздохнул, едва не плача от облегчения.

Оператор повернулась к Мэдди.

— Он запрашивает ориентиры для посадки.

— Скажите ему это, — Мэдди написала номера и расстояния в своем блокноте. — Сначала назовите его, затем назовитесь сами «Хейнкель Хе-111, это Кале». Сообщите ему путь перемещения, скорость ветра и видимость... — Она быстро делала записи. Оператор посмотрела на закодированные сокращения и заговорила в наушники, с уверенным спокойствием отдавая приказы на немецком.

Она остановилась на середине предложения и ткнула пальцем с идеальным маникюром в записки Мэдди. Одними губами произнесла: «П27?»

— Взлетно-посадочная полоса 27, — едва слышно пояснила Мэдди. — Скажи: «Направляйся прямо к П27». Передай ему, чтобы сбросил бомбы в море, если они у него остались, чтобы он приземлился пустым.

Все в радиорубке молчали, загипнотизированные резкими, точными и непонятными инструкциями, которые изящная оператор выполняла с небрежной компетенцией начальницы; мучительными и одновременно необъяснимыми вздохами парня в разрушенном самолете; тем, как Мэдди записывала направления и указания, которые она раздавала, а ее блокнот становился все тоньше и тоньше.

— Вот он! — прошептал начальник радиосвязи, и все, кроме Мэдди и оператора, чьи головы были привязаны к телефону и наушникам, рванули к окну, чтобы понаблюдать за приближением бомбардировщика Хейнкель.

— Когда он запросит связь в последний раз, просто сообщи ему скорость ветра, — проинструктировала Мэдди, неистово делая записи. — Восемь узлов, юго-западный, с порывами до двенадцати.

— Скажи, что его встретит пожарная служба, — произнес начальник. Он похлопал по плечу другую радистку. — Отправь туда машину. И скорую.

Черный силуэт в небе становился все больше. Затем они услышали пыхтение и писк единственного рабочего двигателя.

— Господи! Он не опустил шасси, — вскрикнула молоденькая офицер летного состава Давенпорт. — Точно будет авария.

Но она ошиблась. Прямо напротив диспетчерской вышки Хейнкель плюхнулся на брюхо, разбрасывая кругом ошметки травы и грунта, его двигатель горел, а поодаль слышалась сирена скорой помощи, спешащей навстречу.

Все, кто был у окна, рванули вниз по лестнице и высыпали на взлетную полосу.

Мэдди сняла гарнитуру. Две другие радистки уже были у окна. Мэдди напряглась, пытаясь расслышать, что происходит, но звуки сирены все заглушали. Из окна были видны только небо и ветроуказатель в конце взлетно-посадочной полосы, но вблизи обзор ограничивался. Мимо окна только струилась тоненькая струйка черного дыма.

Снаружи, у края взлетной полосы, Квини, или как там ее звали на самом деле, стояла и смотрела на обломки бомбардировщика Люфтваффе.

Барахтаясь на брюхе, он был похож на огромного металлического кита, вместо воды извергающего дым. Несмотря на разбитое оргстекло кабины, оператор видела внутри молодого пилота, отчаянно пытающегося снять со своего мертвого штурмана покореженный и окровавленный шлем. Она наблюдала, как рой монтажников и пожарников помогли вытащить из кабины летчика и его безжизненный экипаж. И она видела, как откровенное облегчение на лице пилота сменилось недоумением и пониманием того, что он был окружен людьми в голубой униформе со значками Королевских Воздушных Сил.

Начальник радиосвязи позади нее цокнул языком и покачал головой.

— Бедный маленький немецкий ублюдок, — нараспев сказал он. — Он не вернется домой героем, как хотел. Чувство направления у него отсутствует напрочь.

Он мягко положил руку на плечо оператора, которая говорила по-немецки.

— Если вы не возражаете, — произнес он извиняющимся тоном, — мы попросим вас помочь с допросом.

—

Дежурство Мэдди подошло к концу к тому времени, как фельдшера закончили наскоро латать немецкого летчика и перетащили его на цокольный этаж диспетчерской вышки. Она уловила взгляд изумленного юноши, осторожно попивающего из дымящейся кружки, пока санитар зажигал для него сигарету. Они укутали его в одеяло, но, несмотря на то, что на дворе стоял август, он продолжал дрожать. Симпатичная блондинка-оператор сидела на краю твердого стула в другом конце комнаты, вежливо отводя взгляд от покалеченного и убитого горем врага. Она тоже курила в ожидании дальнейших инструкций. Она выглядела так же уравновешено и спокойно, как и в тот момент, когда взяла у Мэдди наушники в радиорубке, но Мэдди видела, как она небрежно ковыряет спинку стула беспокойным указательным пальцем с идеальным маникюром.

«Я не смогла бы сделать то, что сделала она, — подумала Мэдди. — Мы бы не поймали его без нее. Дело даже не в знании немецкого — я бы не смогла притворяться так, как она, без тренировок, я это понимаю. И не уверена, что вынесла бы то, что сейчас придется делать ей. Слава Богу, я не говорю по-немецки».

—

В ту ночь на Майдсенд снова обрушились самолеты. Они не имели ничего общего с захватом бомбардировщика Хейнкель, это был обычный воздушный налет, совершенный Люфтваффе в попытках уничтожить британскую оборону. Были разрушены казармы офицеров Королевских ВВС (пустующие на тот момент), а всю взлетную полосу испещрили огромные ямы. Офицеров ЖВВС расположили в сторожке на краю полигона, на котором был построен аэродром, и Мэдди с соседками спали таким мертвым сном, что даже не слышали сирен. Они проснулись лишь после того, как прозвучал первый взрыв. В пижамах и оловянных касках они продирались через кусты к ближайшему укрытию, сжимая в руках противогазы и удостоверения личности. Ничто не освещало их путь, кроме оружейного огня и пламени взрывов — ни единого уличного фонаря или лучей света из-под двери или из окна, не горел ни единый окурок. Происходящее было подобно аду — ничего, кроме теней, всполохов огня и звезд над головой.

Мэдди схватила зонтик. Противогаз, каску, талоны на питание и зонтик. Адское пламя обрушивалось на нее сверху, и она сдерживала его с помощью зонта. Никто, конечно же, не понял, что он у нее был, пока она не попыталась пронести его в бомбоубежище.

— Закрой! Закрой эту чертову штуку и брось ее!

— Я без него не пойду! — плакала Мэдди, которой немалыми усилиями все-таки удалось пронести его. Девушка позади нее толкала ее в спину, а та, которая была впереди, тянула за руку, после чего они, сбившись в кучку, вместе дрожали в темном подземелье.

Некоторые успели схватить сигареты. Их передавали по кругу, скупо обмениваясь последними запасами. Среди них не было ни одного мужчины — мужские казармы располагались в полумиле отсюда, по ту сторону аэродрома, и укрытие у них было другое — для тех, кто не садился в самолет, чтобы дать отпор. Девочка со спичками нашла свечу, и все они на какое-то время успокоились.

— Принеси сюда ту колоду карт, милочка, сыграем в Пьяницу²⁰.

— Пьяницу! Не смеши. Играем в покер. На сигареты. В конце концов, Бродэтт, положи ты уже этот зонтик, ты что, с ума сошла?

— Нет, — чрезвычайно спокойно ответила Мэдди.

Они все скорчились на грязном полу вокруг карт и горящих окурков. Было уютно, насколько может быть уютно в аду. Низко над землей пролетел самолет, осыпая взлетную полосу пулеметным огнем; погребенные под землей на расстоянии в четверть мили, железные стены все равно дрожали.

— Неслыханная удача, что сегодня не моя смена!

— Жаль тех несчастных.

— Не поделишься зонтиком?

Мэдди подняла взгляд. Рядом с ней, в свете мерцающей свечи и одной-единственной газовой лампы, присела девушка-оператор, та, которая говорила по-немецки. Она была воплощением женского совершенства и героизма даже в мужской пижаме, которые выделили для ЖВВС, свободная коса светлых волос была небрежно переброшена через плечо. Все остальные растеряли свои заколки, но у Квини они в определенном порядке лежали в кармане пижамы и явно не окажутся на ее волосах до тех пор, пока она не вернется в постель. Тонкими пальцами с идеальным маникюром она предложила Мэдди свою сигарету.

— Как жаль, что я не прихватила зонт, — аристократичным, хорошо поставленным голосом с оксфордским акцентом протянула она. — Отличная идея! Переносная иллюзия защищенности и безопасности. Не найдется местечка для двоих?

Мэдди взяла сигарету, но не сразу подвинулась. Она знала, что на милашку Квини порою накатывали приступы безумия, во время которых она могла украсть солодовый виски из столовой офицеров КВС, и была уверена, что тот, кто набрался смелости изображать вражеского радиста в самый острый момент, был вполне способен насмехаться над той, кто заливалась слезами каждый раз, когда слышала выстрелы. На военном аэродроме. Во время войны.

Но Квини не собиралась насмехаться над Мэдди, скорее наоборот. Мэдди немного подвинулась, и под зонтом освободилось место для еще одного человека.

— Замечательно! — радостно воскликнула Квини. — Как черепахи. Нужно делать такие же, только из стали. Позволь мне подержать его...

Он осторожно разжала дрожащие пальцы Мэдди и разместила зонт над их головами. Мэдди затянулась предложенной сигаретой. Попеременно искусав ногти и выкурив заимствованную сигарету до полоски бумаги и кучки пепла, она наконец перестала ощущать дрожь в руках. Мэдди хрипло произнесла:

— Спасибо.

— Да не за что, — сказала Квини. — Почему бы тебе не сыграть этот раунд? Я прикрою тебя.

— Кем ты была в мирное время? — обыденно спросила Мэдди. — Актрисой?

Миниатюрная радистка разразилась ликующим смехом, но все еще стойко держала зонт над головою Мэдди.

— Нет, мне просто нравится играть роли, — сказала она. — Знаешь, я поступаю точно так же с нашими мальчиками. Играю во флирт. На самом деле это так скучно. Если бы не война, я училась бы в университете. Я не успела закончить даже первый курс. Поступила на год раньше на второй семестр.

— Что изучала?

— Немецкий. Это очевидно. В той деревне в Швейцарии, где я ходила в школу, говорили на нем, точнее, на местном диалекте. И мне понравилось.

Мэдди рассмеялась:

— Ты была невероятна сегодня днем. Сделала все блестяще.

— Я бы не справилась, если бы ты не указывала мне, что говорить. Ты тоже справилась блестяще. Ты была рядом ровно тогда, когда я нуждалась в тебе, все понимала без единого слова. Именно ты принимала все решения. Мне всего лишь нужно было быть внимательной, но каждый день я только и делаю, что слушаю. Мне никогда не приходилось принимать решения. Сегодня мне нужно было только читать твои записи.

— Тебе нужно было переводить!

— Мы сделали это вместе, — сказала ее подруга.

—

Люди сложны. В каждом сокрыто намного больше, чем вы можете представить. Каждый день вы видите кого-то в школе или на работе, в столовой, делитесь с ними сигаретами или кофе и говорите о погоде или воздушном налете прошлой ночью. Но вы никогда не обсуждаете, что самое противное когда-то сказали матери, или что целый год притворялись похищенным Дэвидом Бэлфуром²¹, когда вам было тринадцать, или о том, что вы делали вместе с пилотом, похожим на Лесли Говарда²², когда остались наедине в его койке после танцев.

Никто не спал ни в ночь налета, ни на следующий день. В то утро мы были сильно заняты восстановлением взлетной полосы. Мы не были к этому готовы, у нас не было ни инструментов, ни материалов, и мы мало походили на строительную бригаду, но без взлетной полосы Майдсенд КВС были беззащитны. Как и Великобритания, по большому счету. Но нам удалось.

Задействованы были все, даже пленный немец — думаю, он был довольно встревожен своей судьбой в качестве военнопленного и был рад провести день, разгребая кучи земли вместе с двадцатью другими пилотами вместо того, чтобы быть пересланным в неизвестное официальное интернирование, ожидающее его. Помню, как мы все склонили головы на минуту молчания в память о его погибших товарищах, прежде чем приступить к работе. Не знаю, что случилось с ним после.

Квини спала в столовой, положив голову на стол. Она, должно быть, собрала волосы, прежде чем выйти на взлетную полосу для камнеуборочных работ, и уснула, даже не успев вынуть ложку из чашки с чаем. Мэдди села напротив нее с двумя свежими чашками чая и одной заледенелой сдобной булочкой. Не знаю, откуда она взялась. Должно быть, кто-то припрятал сахар на случай прямого удара по аэродрому, когда всем нужно будет взбодриться. Мэдди рада была увидеть, как невозмутимая радиооператор опустила свою браваду. Она подтолкнула Напиток Веселящий²³ ближе к лицу Квини, и тепло, исходящее от него, разбудило ее.

Упершись рукой в подбородок, они посмотрели друг на дружку.

— Чего ты боишься? — спросила Мэдди.

— Многих вещей!

— Например.

— Могу назвать десять.

— Приступай.

Квини бросила взгляд на руки.

— Поломать ногти, — сказала она серьезно. После двух часов очистки взлетной полосы от щебня и покореженного металла ее маникюр отчаянно нуждался в починке.

— Я серьезно, — тихо сказала Мэдди.

— Ладно. Темноты.

— Я тебе не верю.

— Это правда, — сказала Квини. — Теперь твоя очередь.

— Холода, — ответила Мэдди.

Квини отхлебнула чай.

— Уснуть во время работы.

— Я тоже. — Мэдди рассмеялась. — И бомб.

— Слишком просто.

— Хорошо. — Была очередь Мэдди обороняться. Она тряхнула темными кудрями над воротничком; ее волосы были достаточно короткими и не было нужды их собирать по регламенту. — Моих бабушку и дедушку разбомбили.

Квини согласно кивнула.

— Моего любимого брата убило бомбой. Джейми был самый младший из братьев, всего на пару лет старше меня. Пилотом был.

— Боюсь не иметь полезных навыков, — сказала Мэдди. — Не хочу рано выйти замуж, чтобы всю жизнь проработать на мельнице.

— Да ты шутишь!

— Когда закончится война, у меня не будет профессии. Бьюсь об заклад, в таком количестве радисток не будет нужды, когда всему этому настанет конец.

— Думаешь, это случится скоро?

— Чем дольше длится война, — сказала Мэдди, осторожно разрезая булочку пополам ножом для масла, — тем старше я становлюсь.

Квини легко и весело рассмеялась.

— Старше! — воскликнула она. — Ужасно боюсь постареть.

Мэдди усмехнулась и передала ей половину булочки.

— И я. Хотя больше, наверное, я боюсь умереть. Но с этим вряд ли что-то можно сделать.

— Моя очередь?

— Ты назвала четыре. Не считая ногтей. Осталось шесть.

— Ладно. — Квини умышленно разделила булочку на шесть равных кусочков и разложила их вокруг блюдца. Затем, один за одним, она окунала каждый кусочек в чай, называла страх и съедала их:

— Пятым по списку идет носильщик колледжа Ньюбери Блими, ну он и тролль. Я была на год младше всех остальных первокурсников и боялась его, даже когда он не ненавидел меня. А ненавидел потому, что я учила немецкий, а он был уверен, что мой преподаватель — шпион! Уже пять, верно? Шестой пункт — высота, боюсь ее, потому что мой старший брат привязал меня к водостоку на крыше нашего поместья, когда мне было пять, и забыл на весь день. Все пятеро получили тогда хорошую взбучку за это. Семь — привидений, в смысле, привидений в общем, а не семь привидений. Но об этом здесь не стоит волноваться. Привидений я боюсь, наверное, потому, что боюсь темноты.

Квини смыла это неприятное признание глотком чая. Мэдди уставилась на нее с растущим изумлением. Они все еще сидели друг напротив друга, упершись ладонями в подбородок, и Квини, казалось, не хотелось заканчивать. Она говорила о своих страхах очень серьезно.

— Номер восемь, попасться на краже винограда в теплице на огороде. За такое тоже давали розг. Конечно, мы уже достаточно взрослые, чтобы нас били розгами и чтобы воровать виноград. Девятый пункт — убить кого-то. Нарочно или неумышленно. Вчера я спасла жизнь этому немецкому пилоту или разрушила ее? Ты тоже к этому причастна — ты сказала, где его искать. Ты несешь ответственность. Думала об этом?

Мэдди не ответила. Она размышляла над этим.

— Может быть, после первого раза относишься к этому проще. Десятый страх — потеряться.

Квини окунула кусочек булочки, обозначающий десятый пункт, в чай и посмотрела Мэдди в глаза.

— Теперь я вижу, что ты настроена скептически и склонна верить всему, что я тебе скажу. И, возможно, я не очень беспокоюсь о привидениях. Но боюсь потеряться. Ненавижу бродить по этому аэродрому. Каждый новый барак выглядит как предыдущий. Господи, а их здесь сорок! И все рулежные дорожки и приангарные площадки, кажется, каждый день меняются. Пыталась использовать самолеты как ориентиры, но они каждый раз переставляют их.

Мэдди захохотала.

— Мне жаль того потерянного немецкого пилота, — сказала она. — Понимаю, что не должно быть, но жаль. Но я видела стольких наших растерянных пилотов во время их первого полета над Пеннинами. Это только кажется, что невозможно перепутать Англию и Францию. Но кто знает, о чем ты думаешь, когда все твои товарищи разбиты в пух и прах, а ты летишь в сломанном самолете. Возможно, это был его первый полет в Англию. Мне ужасно жаль его.

— И мне, — мягко сказала Квини и проглотила остатки чая так, словно там был виски.

— Допрашивать его было чертовски отвратительно?

Квини загадочно прищурилась.

— «Беспечные разговоры стоят жизней». Я поклялась никому не рассказывать.

— Ох! — Мэдди покраснела. — Конечно. Извини.

Оператор села ровно. Она посмотрела на свои сломанные ногти и пожала плечами, затем провела рукой по волосам, чтобы убедиться, что они в порядке. Поднялась, потянулась и зевнула.

— Спасибо, что поделилась булочкой, — сказала она, улыбаясь.

— Спасибо, что поделилась страхами!

— Ты все еще должна мне парочку.

Но прозвучала воздушная тревога.

Ормэ, 11 ноября 1943

К истории не относится

Должна рассказать про вчерашний допрос, потому что это было так смешно.

Энгель в отчаянии похлопала по стопке исписанной отельной бумаги и сказала фон Линдену:

— Прикажите ей написать про знакомство с Бродэтт. Это описание операции с радарами — ничего не значащий бред.

Фон Линден издал звук, похожий на тихое дуновение ветерка во время задувания свечи. Мы с Энгель уставились так, словно у него рога выросли. (Это был смех. Его губы не дрогнули от улыбки, думаю, его лицо просто сделано из гипса, но он определенно смеялся.)

— Фрёйлин Энгель, вы не литературовед, — сказал он. — Английского летного офицера учили слагать повести. Она накаляет обстановку.

Ей богу, Энгель уставилась на него. Я, конечно же, воспользовалась возможностью проявить твердолобое Уоллесовское высокомерие:

— Я не англичанка, безграмотные вы немецкие ублюдки, я ШОТЛАНДКА.

Энгель добросовестно ударила меня, чтоб я умолкла, и сказала:

— Она не пишет роман. Она докладывает.

— Но пользуется литературными образами и приемами, как в романах. И знакомство, о котором вы говорите, уже произошло. Вы читаете о нем уже четверть часа.

Энгель с остервенением начала перебирать страницы, листая назад.

— Разве вы не узнаете ее в этих строках? — подсказал фон Линден. — Ах, наверное, нет, она ведь польстила себе способностями и храбростью, которые вы никогда в ней не замечали. Она — молодая девушка по имени Квини, оператор беспроводной связи, которая сбила самолет Люфтваффе. Наша пленная английская шпионка...

— Шотландка я!

Пощечина.

— Наша пленница до сих пор не рассказала про ее роль в качестве радистки на аэродроме Майдсенд.

Ох, а он хорош. Я бы никогда в жизни не догадалась, что Гауптштурмфюрер Амадей фон Линден «литературовед». Никогда в жизни.

Он явно хотел знать, почему я решила писать о себе в третьем лице. Но знаете, я даже не задумывалась об этом, пока он не спросил.

Ответ прост: я рассказываю историю с точки зрения Мэдди, и было бы неловко сейчас все менять. Писать о себе в третьем лице намного легче, чем если бы я попыталась рассказать историю со своей точки зрения. Так я могу избежать всех своих старых мыслей и чувств. Это способ описать себя поверхностно. Я не воспринимаю себя всерьез — или хотя бы так, как воспринимала меня Мэдди.

Но, как верно подметил фон Линден, я даже не использовала собственное имя, что и сбило с толку Энгель.

Полагаю, что настоящий ответ заключается в том, что я больше не Квини. Хочется просто ударить прежнюю себя, когда я думаю о ней, такой серьезной, самоуверенной и чрезмерно храброй. Уверена, остальные хотят того же.

Теперь я совсем другая. Но они продолжают называть меня Квини. У всех есть дурацкие прозвища (как в школе, помните?). Одно время я была Шотландкой, но дольше все-таки Квини. Все потому что Мария, королева Шотландии, — еще один яркий пример прославленного предка. Который умер бесславно. Все они умерли бесславно.

Сегодня у меня закончатся канцелярские принадлежности. Они дали мне бланк еврейского рецепта, пока не найдут что-то более пригодное. Я даже не знала, что такие вещи существуют. На бланке сверху стоит имя доктора — Бенджамин Зильберберг, снизу — штамп с желтой звездой, предупреждающий о том, что доктор-еврей может прописывать медикаменты только евреям. Предположительно, он больше не практикует (по-видимому, его отправили на каменоломню в какой-то концентрационный лагерь), и потому бланк рецепта попал в руки Гестапо.

Бланк рецепта!

По крайней мере, я пожелала ей лучшего.

Я имею в виду, что нужно дать ей возможность выпустить пар, но когда я представляю этот сценарий, то в голову приходит картинка с Мата Хари²⁴ на миссии. Интересно, Энгель была бы счастливее, будучи шпионкой, гламурной и смертельно опасной? Просто не могу представить ее ни в какой другой роли, кроме Отвратительной Педантичной Служащей. Да и после неудавшейся миссии в качестве специального агента не могу ничего посоветовать.

Хочу выписать рецепты для Уильяма Уоллеса и Марии, королевы шотландцев, и для Адольфа Гитлера, но не могу придумать ничего достаточно остроумного, что стоило бы расправы за испорченную бумагу.

Первым пунктом листе назначений для меня будет кофе. Следом аспирин. У меня жар. Это не столбняк, так как нам делали прививки, но может быть септицемия²⁵; не думаю, что те булавки были очень чистыми. Была одна, которую я пропустила, когда вытаскивала все остальные, и это место сейчас очень болит (я немного обеспокоена по поводу некоторых ожогов, которые нещадно болят, когда запястье касается стола во время письма). Возможно, я скоро умру от заражения крови и избегу пыток керосином.

Нет ни единого эффективного способа покончить с собой с помощью шпильки (не назвала бы гангрену эффективным способом) — я долго ломала над этим голову после того, как увидела, что они забыли шпильки, но это просто невозможно. Хотя для взлома замков они очень даже пригодны. Я так любила уроки взлома во время наших тренировок. Однако неудачная попытка применить полученные знания не вызвала столько радости — вскрывать замки у меня получалось, но этого было недостаточно, чтобы выбраться из здания. Камерами нам служили номера отеля, но охраняли нас подобно королевским особам. К тому же, были собаки. После инцидента со шпильками они скорее позаботятся о том, чтобы я и вовсе не смогла ходить, чем позволят мне сбежать — не знаю, где еще можно овладеть такими полезными навыками, как выведение из строя человека без переламывания ему ног, кроме Нацистской Школы Рукоприкладства. Как обычно, нанесенные увечья были кратковременными, к настоящей неделе не осталось ничего кроме синяков, но теперь они тщательно осматривают меня на наличие металлических предметов. Вчера, например, поймали на том, что я пыталась спрятать в волосах перо от ручки (это было не запланировано, но чем черт не шутит).

Ох, я частенько забываю, что пишу вовсе не личный дневник, но понимаю это слишком поздно, чтобы суметь что-то исправить. Злюка Энгель всегда все отбирает и поднимает тревогу, когда замечает, что я пытаюсь что-нибудь припрятать. Вчера я попыталась оторвать низ страницы и съесть его, но она сумела перехватить лист. (Это было после того, как я поняла, что бездумно упомянула завод в Свинли. Но редкая борьба с ней подбадривает. Ее преимущество — свобода действий, но я немного более творчески подхожу к ситуации. К тому же, я прибегаю к использованию зубов, а она этим брезгует.)

На чем я остановилась? Гауптштурмфюрер фон Линден забрал все, что я написала вчера. Это твоя вина, холодный бездушный немецкий ублюдок, твердила я мысленно.

Мне напомнила мисс Энгель.

— Прозвучала воздушная тревога.

Умница, она была внимательной.

Она заставляет меня отдавать ей страницы, как только я их дописываю. Нам весело делать предписания. Интересно, её накажут, если я упомяну, что она сожгла несколько листов, чтобы избавится от них? Это будет тебе хорошим уроком, дежурная Энгель, тебе стоит со мной подружиться.

Я уже накликала на нее беду, пусть и неосознанно, упомянув о её сигаретах. Теперь ей не дозволено курить во время службы. Определенно, у Адольфа Гитлера зуб наточен на табак, мерзкий и отвратительный, и его военная полиция с помощниками не должны курить на работе. Не думаю, что это правило строго соблюдается, за исключением тех мест, которыми управляют такие навязчивые солдафоны, как Амадей фон Линден. На самом деле, это его большущая ошибка, потому что зажженная сигарета — очень удобный аксессуар, когда твоя работа заключается в выбивании сведений из вражеских шпионов.

До тех пор, пока преступления Энгель настолько незначительны, они не будут вредить ей, потому что ее талантам было бы проблематично найти замену (как и в моем случае). Но её проступки все еще попадают под гриф «неподчинения».

Противовоздушное оружие

Прозвучала воздушная тревога. Головы присутствующих в комнате с тревогой взлетели к картонному потолку столовой, словно они могли видеть сквозь него. После чего все сорвались с деревянных скамей, одолженных в церкви, навстречу очередной битве.

Мэдди стояла лицом к лицу с новой подругой у стола, а люди рядом с ней кружились в действии. Она чувствовала себя так, словно находилась в эпицентре тропического шторма. Нерушимая точка, вокруг которой вращается мир.

— Ну же! — закричала Квини, прямо как Красная Королева из «Зазеркалья», и, схватив Мэдди за руку, потянула ее наружу. — Тебе нужно на пост, — она бросила взгляд на часы, — через час? Ты успеешь вздремнуть, прежде чем понадобишься им в радиорубке... Жаль, что ты не прихватила свой зонт. Ладно, я пойду с тобой.

Пилоты уже побежали к Спитфайрам, и Мэдди попыталась настроиться на проблему насущную — как лучше взлететь с наполовину разрушенной полосы, потому что из-за высокого носа маленьких боевых самолетов будет сложно выруливать: не видно ям. Она старалась не думать о том, как через час будет бежать по обстреливаемому аэродрому к радиорубке.

Но она сумела. Потому что так было нужно. Страшно представить, на что ты становишься способна, когда понимаешь, что это необходимо. Немного меньше, чем через час — оставили себе дополнительное время, чтобы уворачиваться от бомб, — две девушки снова оказались снаружи, на изрытом кратерами поле, подобно поверхности луны, коим теперь был Майдсенд.

Квини подгоняла Мэдди, согнувшись вдвое, прижимаясь к бокам зданий и петляя на открытых пространствах. Они слышали, как во время отступления во Франции низко летящие самолеты Люфтваффе обстреливали людей на земле пулеметными очередями, чтобы усугубить ситуацию, и сейчас два или три немецких самолета низко жужжали над взлетной полосой, сверкая крыльями под солнцем, словно осы, и простреливали дыры в окнах и стоящих самолетах.

— Сюда! Сюда! — кто-то отчаянно кричал. — Эй, вы двое! Помогите!

Несколько секунд Мэдди, упрямо борясь с рациональными и не очень страхами, даже не замечала, как Квини сменила направление и направилась в сторону криков о помощи. К Мэдди тут же вернулось осознание происходящего, и она поняла, что Квини тянет ее к ближайшей зенитной точке.

Или к тому, что от нее осталось. Большая часть защитного бетонного ограждения и мешков с песком вокруг были разбомблены в пух и прах, вместе с двумя пулеметчиками, которые доблестно пытались сохранить взлетную полосу, на которую после боя должна была приземлиться эскадрилья Спитфайров. Один из погибших артиллеристов был едва ли старше Мэдди. Третий мужчина, все еще на ногах, выглядел как мясник, только без фартука, с ног до головы вымоченный в крови. Он повернулся и устало произнес: «Спасибо за помощь. Я так устал», после чего сел на разрушенную платформу и закрыл глаза. Мэдди сжалась рядом с ним, прикрывая голову руками и с ужасом слушая свист воздуха в наполненных кровью легких наводчика. Квини дала ей пощечину.

— Поднимайся, девочка! — приказала она. — Нет времени. Я старше тебя по званию и отдаю приказ. Вставай, Бродэтт. Если тебе страшно, сделай что-нибудь. Нужно заставить эту пушку работать. Двигайся!

— Сначала нужно загрузить снаряд, — прошептал наводчик, указывая пальцем на зенитку. — Премьер-министру не нравится, когда стреляют девушки.

— Плевать на Премьер-министра! — воскликнула старший офицер. — Заряжай пушку, Бродэтт.

Мэдди, первым делом наученная подчиняться старшим, двинулась к установке.

— Эта дюймовочка никогда не поднимет снаряд, — прохрипел наводчик. — Он весит около тридцати фунтов²⁶.

Но Мэдди не слушала. Она думала. Спустя минуту размышлений и с неведомо откуда взявшейся силой, которой позднее она не смогла найти объяснения, девушка зарядила оружие.

Квини лихорадочно работала с павшим наводчиком, пытаясь заткнуть раны в его груди и животе. Мэдди не смотрела в их сторону. Через некоторое время Квини взяла ее за плечи и показала, как целиться.

— Ты должна просчитывать наперед, будто стреляешь в птиц, и целиться туда, где они должны оказаться в следующую секунду...

— Говоришь, будто в птиц? — ахнула Мэдди, ярость и страх заставляли ее сомневаться в девушке, у которой, кажется, были неиссякаемые умения.

— Я родилась посреди глухого болота в день открытия охотничьего сезона! Да я стрелять научилась быстрее, чем читать! Но эта чертовщина немного больше, чем пневматическая винтовка, и я не знаю, как она работает, поэтому мне нужна твоя помощь. Как вчера, понимаешь? — Она резко вздохнула и с тревогой спросила: — Это же не один из наших самолетов, верно?

— Ты уверена?

— Не совсем.

Мэдди смягчилась:

— Это Мессершмит-109.

— Тогда разнеси его в клочья! Прицелься, не жди, пока он повернет обратно, он не знает, что эта огневая точка все еще на что-то способна... просто подожди.

Мэдди ждала. Квини была права: какие-то действия, сосредоточенность, заставляли забыть о собственных страхах.

— Стреляй! — Взрыв на мгновение ослепил их обеих. Они не видели, что произошло. В итоге Мэдди выругалась, потому что самолет успел сделать еще два круга над взлетной полосой, прежде чем вспыхнуть пламенем. Но никто другой никогда не утверждал, что сбил Ме-109 (ох, как же много самолетов я знаю, оказывается!), а Бог знает, что все боевые пилоты ведут счет сбитых самолетов. Поэтому это убийство — надеюсь, Люфтваффе также называют убийством ситуацию, когда кого-то подстреливают, словно оленя на охоте — было засчитано двум не дежурным офицерам ЖВВС, работающим сообща на безлюдной зенитной станции.

— Не думаю, что это дело наших рук, — сказала Мэдди своей подруге с поблекшим лицом, пока от упавшего на поле с брюквой самолета вздымался черный дым. — Должно быть, это кто-то из наших с воздуха. А даже если и из этой пушки, то это не ты.

Дела обстояли достаточно плохо, раз Квини покинула свой пост у раненного солдата и присоединилась к ней. Очень плохо. Но в этом коконе огня так же был пилот, живой молодой мужчина, немногим опытнее самой Мэдди.

— Оставайся здесь, — Квини задыхалась. — Можешь установить еще один снаряд? Я поищу кого-то, кто знает, как это делается — сейчас ты больше нужна в Башне...

Квини на мгновение замолчала.

— В каком направлении северо-восточное бомбоубежище? — с тревогой спросила она. — Я путаюсь в этом дыму.

Мэдди указала направление:

— Прямо по траве. Проще простого, если духу хватит, будто отыскать Неверленд — «направо — второй поворот, и прямо, пока не настанет рассвет».

— Что насчет тебя? Хватит духу?

— За меня не переживай. Мне есть чем заняться...

Они обе инстинктивно пригнулись, когда что-то взорвалось на том конце взлетной полосы. Квини обняла Мэдди за талию и быстро чмокнула в щеку.

— «Поцелуй меня, Харди!» Разве не это были последние слова Нельсона во время Трафальгарской Битвы? Не плачь. Мы все еще живы, и из нас получилась отличная команда.

После чего она завязала волосы на два дюйма выше воротника, как положено по уставу, вытерла тыльной стороной ладони собственные слезы, оружейное масло, бетонную пыль и кровь наводчика с лица и унеслась прочь, подобно Красной Королеве.

Познавать лучшего друга — словно влюбляться.

—

— Прихвати блокнот, — сказала Мэдди. — Я собираюсь научить тебя ориентироваться.

Квини рассмеялась.

— Это невозможно!

— Неправда! Здесь есть пара пилотов, которые выбрались из Польши после ее захвата. Они добрались сюда без карт, еды, и не зная никакого языка, кроме польского. Они расскажут тебе все о той ситуации, только попроси, только их английский сложно понять. В любом случае, если пара сбежавших заключенных смогли перелететь всю Европу и стать пилотами Королевских ВВС, то и ты сможешь...

— Ты говорила с пилотами? — перебила ее любопытная Квини.

— С ними можно не только танцевать.

— Да, но разговоры лишены воображения.

— Ты же знаешь, что некоторые из них не танцуют, поэтому приходится с ними говорить. Тот паренек, викарий, не танцует. Правда, его и разговорить сложновато, но все они любят болтать о картах. Или их нехватке. Давай же, тебе не нужна карта. У нас впереди целый день. Пока мы не можем уйти дальше, чем на пять миль, поэтому, если улучшится погода, я вернусь быстрее. Но глянь... — Мэдди махнула в сторону окна. Шел дождь, капли стекали с листьев от порывов сильного ветра.

— Прямо как дома, — радостно заметила Квини. — Правда, в Швейцарии не бывает должного шотландского тумана.

Мэдди фыркнула. Квини небрежно разбрасывалась именами, хвастаясь деталями своего воспитания без малейшего намека на скромность или смущение (но через некоторое время Мэдди поняла, что она рассказывала это только людям, которые ей нравились или которых она ненавидела — тем, кто был не против и на кого ей было плевать, — а со всеми остальными, кто не входил в этот перечень или кого она могла задеть своими словами, она была гораздо осторожнее).

— У меня есть велосипеды, — сказала Мэдди. — Одолжила у механиков. Парни работают, даже несмотря на дождь.

— И куда мы поедем?

— «Зеленый человечек». Паб у подножия скал в бухте Святой Екатерины. На следующей неделе они закрываются, а посему это последняя возможность. Владельцу надоели постоянные обстрелы. Чтоб ты понимала, это делают не немцы, а наши ребята — изрешечивают черепицу, прежде чем отправится домой после битвы, на удачу!

— Могу поспорить, что они делают это, чтобы избавиться от неиспользованных боеприпасов.

— Ну, это ориентир, а ты штурман. Найди побережье и двигайся южнее, все проще простого! Можешь воспользоваться моим компасом. Если не сумеешь найти место, то, боюсь, на ужин не будет ничего, кроме холодных бобов прямо из банки...

— Это нечестно! Я на дежурстве до одиннадцати!

Мэдди закатила глаза.

— Черт побери, значит, у нас останется около пятнадцати часов на поездку в десять миль! Но зато у меня есть возможность закончить рассказывать тебе о моих страхах, — Мэдди подхватила края мужской шинели и завязала вокруг лодыжек, чтобы та не попала в велосипедную цепь.

— Надеюсь, у тебя есть консервный нож, — грозно сказала Квини, запахивая собственную шинель, — и ложка.

Сельская местность графства Кент в десяти минутах от Майдсенда КВС была удивительно умиротворяющей. Тут и там приходилось проезжать мимо оружейных установок, да, но в целом маршрут лежал через холмистые меловые поля, на многие мили усаженные картофелем, репой и фруктовыми садами поодаль.

— Тебе стоило прихватить свой зонтик, — сказала Квини.

— Берегу его для следующего налета.

Они оказались на перекрестке. Не было ни единого дорожного знака; их все сняли или закрасили, чтобы сбить с толку врага на случай, если Операция «Морской лев» окажется удачной и немецкая армия проберется вглубь острова.

— Понятия не имею, где мы находимся, — все причитала Квини. Велосипед механика был ей велик, потому она не могла ехать сидя — приходилось стоять на педалях. Ей постоянно грозила опасность упасть или утонуть в собственной шинели. Она выглядела как обезумевшая мокрая кошка.

— Воспользуйся компасом. Продолжай ехать на юг, пока не увидишь море. Представь, — говорила ей Мэдди в попытках приободрить, — представь, что ты — немецкий шпион. Приземлилась здесь с парашютом. Тебе нужно найти твоего сообщника, который находится в легендарном контрабандистском пабе у моря, и если кто-нибудь поймает тебя...

Квини стрельнула в Мэдди странным взглядом из-под пластмассовой дождевой шляпы, какую можно купить в крошечной картонной коробке с цветами за полпенни. В нем читались вызов, неповиновение и восторг. И, кроме того, озарение. Квини наклонилась вперед, налегла на руль велосипеда и закрутила педали, словно фурия.

Не невысоком гребне она одним прыжком соскочила с велосипеда, словно косуля в лощине, и уже была на полпути к верхушке дерева, когда Мэдди поняла, что она собралась делать.

— Спускайся, тупица! Ты же промокнешь! Про униформу подумай!

— Von hier aus kann ich das Meer sehen, — сказала Квини, что на немецком значило «Отсюда я вижу море». (Ох, я дурочка. Они и так понимают, что тут написано.)

— Заткнись! Ты псих! — яростно бранилась Мэдди. — Что ты там делаешь?

— Ich bin eine Agentin der Nazis²⁷. — напомнила Квини. — Zum Meer geht es da lang²⁸.

— Из-за тебя нас обеих пристрелят.

Квини засомневалась. Она окинула взглядом затянутое небо, бескрайний яблочный сад и пустеющую дорогу. Затем пожала плечами и уже на английском сказала:

— Мне так не кажется.

— Беспечные разговоры стоят жизней²⁹, — процитировала Мэдди. Квини так расхохоталась, что неуклюже и больно соскользнула с одной ветки на другую и порвала пальто, пока спускалась.

— А теперь твоя очередь помолчать, Мэдди Бродэтт. Ты сказала мне представить себя немецкой шпионкой — я то и делаю. Я не допущу, чтобы тебя застрелили.

(Я действительно хотела бы вернуться в то мгновенье и держать язык за зубами.)

Маршрут к Бухте Святой Екатерины был, скажем так, творческим. Во время поездки Квини вставала с велосипеда на каждом перекрестке — мокром, ветреном и невыразительном — и взбиралась на стену, ворота или дерево, чтобы сориентироваться. После чего следовала борьба с шинелью, которая то и дело норовила оказаться обрызганной водой из луж.

— Знаешь, чего я боюсь? — во весь голос завопила Мэдди, дождь и восточный ветер били ей в лицо, пока она живо крутила педали, пытаясь поспеть за своей маленькой операторшей. — Холодных бобов из банки! Без пятнадцати два. Паб закроется к тому времени, как мы туда доберемся.

— Ты же говорила, что он закроется на следующей неделе.

— На обед, бестолковщина! Они не обслуживают до вечера!

— Думаю, ты обвиняешь меня очень несправедливо, — сказала Квини. — Ты затеяла эту игру. Я просто играю в нее вместе с тобой.

— Этого я тоже боюсь, — заметила Мэдди.

— Этот страх считается. Как и консервированные бобы. Чего ты боишься больше всего? Сколько у тебя страхов?

— Трибунала, — коротко ответила Мэдди. Квини смолчала, что было ей несвойственно. И оставалась безмолвной еще какое-то время, даже пока в очередной раз залезала на дерево. Но потом все-таки спросила:

— Почему?

Прошло много времени, прежде чем Мэдди ответила, но Квини не нужно было напоминать, о чем они беседовали.

— Я много чего творю. Принимаю необдуманные решения. Боже мой, стреляю из дурацкой зенитки — без какого-либо разрешения, когда над головой кружит Мессершмидт-109!

— Кружащий над головой Мессершмидт и был причиной, по которой ты стреляла, — заметила Квини. — А разрешение дала тебе я. Я — летный офицер.

— Но ты не мой летный офицер, и права давать разрешение на стрельбу у тебя нет.

— Чего еще? — спросила Квини.

— О, событий вроде того, когда я направляла немецкого летчика. Я уже когда-то делала что-то подобное, правда, по-английски. — Она рассказала Квини, как впервые помогла сесть тем парням в Веллингтоне. — На то тоже никто не давал разрешения. Проблем не возникло, а должны были. Глупый поступок. Зачем я это сделала?

— Из-за милосердия?

— Я могла их убить.

— Тебе приходится идти на подобные риски. Оглянись: на дворе война. Без твоей помощи они бы упали. Но с твоей помощью они благополучно сели.

Квини умолкла на мгновение, после чего спросила:

— Как у тебя это получается?

— Что?

— Ориентироваться в воздухе?

— Я пилот, — сказала Мэдди, знаете, будто между прочим, будто она не гордилась этим, но и не оправдывалась, просто — я пилот.

Квини была возмущена.

— Ты же говорила, что у тебя нет никаких навыков, врушка!

— У меня и нет. Я гражданский пилот. Уже год не летала. И ранга инструктора у меня нет. Я много летала, вероятно, больше любого из наших пилотов Спитфайров. Даже ночью летала. Но все это бесполезно. Когда они расширят отдел Вспомогательного Воздушного транспорта, я попробую перейти к ним — если меня, конечно, отпустят ЖВВС. Но придется пройти курс обучения. В данный момент у них нет тренировок для женщин.

Квини, видимо, пришлось долго переваривать полученную информацию — Мэдди Бродэтт, с ее простецким южно-манчестерским акцентом и вдумчивым подходом к решению проблем, была пилотом — с опытом богаче, чем у большинства молодых членов эскадрильи Майдсенда КВС, которые денно и нощно лицом к лицу встречались с огнем и смертью в борьбе с Люфтваффе.

— Больно ты притихла, — заметила Мэдди.

— Ich habe einen Platten, — сказала Квини.

— Говори по-английски, псих!

Квини остановилась и спрыгнула с велосипеда.

— У меня колесо спустило.

Мэдди тяжело вздохнула. Она оставила свой велосипед у обочины и присела прямо посреди лужи, чтобы посмотреть. Шина на переднем колесе была полностью спущена. По-видимому, прокол произошел пару секунд назад — Мэдди все еще слышала, как из внутренней камеры с шипением выходит воздух.

— Нам лучше вернуться назад, — сказала она. — Если продолжим, пешком будет далеко возвращаться. А у меня нет с собой инструментов.

— О, род неверный³⁰, — воскликнула Квини, указывая на фермерскую тропу в двадцати ярдах. — В мой план входит выпросить здесь еду, прежде чем я встречусь со своим сообщником. — Она сознательно принюхалась, повернувшись навстречу ветру. — Менее чем в ста ярдах отсюда стоит фермерский дом, а в нем — мясное рагу и фруктовый пирог... — Она взяла велосипед за руль и оживленно покатила по тропинке. Девушки из Земледельческой Армии³¹ рыхлили землю на капустном поле — очень не вовремя, учитывая дождь. На ногах у них была мешковина с завязками и плащ-палатки с дырками посередине, переделанные под дождевики. Мэдди и псевдонацистская шпионка в своих мужских шинелях КВС по сравнению с ними выглядели довольно неплохо.

Когда они приблизились, разразился лай. Мэдди с тревогой оглянулась.

— Не бойся, это всего лишь шум. Они привязаны, иначе мешали бы девушкам. Там есть приглашение?

— Какое приглашение?

— Кувшин с рябиной на окне — если его там нет, значит, нас не ждут.

Мэдди разразилась хохотом.

— Ты сумасшедшая!

— Так он там есть? — Мэдди была выше, чем ее спутница. Она встала на цыпочки, чтобы взглянуть через стену, и у нее отвисла челюсть.

— Есть, — ответила она и повернулась, чтобы посмотреть на Квини. — Как ты..?

Квини прислонила велосипед к стене, выглядя очень самодовольно.

— За садовой стеной видно деревья. Но с них только что собрали урожай. Очень тщательно и так по-женски, но ей пришлось выкопать герань, чтобы посадить картофель для нужд армии. Но если у нее было бы что-то миленькое, чтобы украсить кухню, что-то вроде свежесрезанной рябины, она с радостью сделала бы это, и... — Квини собрала волосы под пластиковую дождевую шляпку. — И именно такого рода человек не откажется нас покормить.

Она позволила себе смело двинуться ко входу на незнакомую ферму.

— Ах, не хотелось бы беспокоить вас, миссис... — ее благовоспитанный акцент образованного человека внезапно превратился в неподражаемое шотландское ворчание. — Мы из Майдсенда КВС, проезжали мимо, но у нас сломался велосипед. И мы подумали...

— О, дорогуши, конечно-конечно! — заворковала жена фермера. — Мы тут вместе с несколькими девушками из Земледельческой Армии и, уверена, хоть у кого-то из нас найдутся инструменты для ремонта. Мейвис и Грейс сейчас в поле, но если вы немного подождете, я проверю сарай... Ох, и Бога ради, пойдите сперва согрейтесь!

Квини, словно по мановению волшебной палочки, достала из кармана своей шинели жестянку. Мэдди вдруг поняла, что этот безмерный запас сигарет тщательно копили, поняла, что она никогда не видела, как Квини курит; она частенько использовала сигареты в качестве подарка или платы в обмен на советы, фишки для покера или, как сейчас, за обед и инструменты для ремонта колеса.

Только раз, вспоминала Мэдди, она видела, как Квини курит — только раз, когда ждала допроса немецкого пилота.

Квини протянула сигареты.

— О, нет-нет, это слишком!

— Возьмите, поделитесь со своими девчушками. Это благодарность. Только позвольте нам воспользоваться вашей плитой, чтоб разогреть бобы.

Жена фермера весело рассмеялась.

— Они что, отправляют офицеров ЖВВС в дорогу, словно цыган, заставляя менять кипяток на сигареты? С ужина остался пастуший пирог и яблочная запеканка, идите поешьте! А я пока поищу инструменты...

Вскоре их желудки были полны горячей, вкусной еды, какой они не ели даже в Майдсенде последние месяца три, вроде пирогов со свежей сметаной. Единственным неудобством было то, что им пришлось есть стоя, так как в кухне постоянно творился ураган — стулья убрали, чтобы они не загромождали проход для рабочих, девушек из Земледельческой Армии и собак (всех детей эвакуировали из округи, подальше от фронта).

— Ты задолжала мне еще четыре страха, — сказала Квини. Мэдди задумалась. Задумалась о тех страхах, в которых призналась Квини — привидениях, темноте, порке за баловство и школьного дежурного. В большинстве своем они были детскими, с ними легко было бороться — смеяться над ними или игнорировать.

— Собак, — отрывисто сказала она, вспоминая бродячих псов, встретившихся им по пути. — И нарушить правила ношения униформы — мои волосы слишком длинные, и пальто сменить не разрешают, а оно огромное. И южан, смеющихся над моим акцентом.

— Ох, и правда, — согласилась Квини. Лично она, образованная девушка из высшего общества, никогда не сталкивалась с подобной проблемой, но, будучи шотландкой, всегда симпатизировала мягкому южному английскому. — Остался один страх, ты уж постарайся.

Мэдди заглянула в глубину своей души. Она ответила честно, замешкавшись только из-за простоты и откровенности признания:

— Подвести людей.

Подруга не закатила глаза и не рассмеялась. Она слушала, кивая и поливая теплой сметаной печеные яблоки, и ни разу не посмотрела на Мэдди.

— Не выполнить свою работу, — добавила Мэдди. — Не оправдать ожиданий.

— Вроде моей боязни убить кого-то, — сказала Квини, — только не так конкретно.

— Убийство тоже можно сюда включить, — пояснила Мэдди.

— Можно, — ответила Квини, на этот раз серьезно. — Если ты не делаешь им одолжение, убивая. Если иначе ты заставляешь их страдать. Если не можешь справиться с собой. У моего двоюродного дедушки был ужасный рак горла, его дважды возили в Америку, чтобы удалить опухоли, но они возвращались снова и снова, поэтому он попросил жену убить его, и она согласилась. Ее ни за что не судили — веришь или нет, все списали на несчастный случай, но она была сестрой моей бабушки, и мы знаем правду.

— Какой ужас! — с чувством сказала Мэдди.

— И правда ужас, особенно для нее. Но если ты не сумеешь заставить себя это сделать, то придется всю жизнь жить с таким эгоизмом. До чертиков боюсь подобного.

Вернулась жена фермера, с заплаткой и ведром воды, чтоб можно было найти прокол, и Мэдди, быстро воздев стены вокруг своей яркой и уязвимой души, принялась ремонтировать шину. Квини осталась на кухне, задумчиво выскребая жестяной ложкой остатки теплой сметаны.

Полчаса спустя, когда они вели велосипеды вниз по грязной тропе, Квини заметила:

— Бог на нашей стороне, если немцы не понимают шотландский акцент. Я попросила ее нарисовать мне карту. Думаю, теперь смогу найти паб.

— Вот твоя заколка, держи, — сказала Мэдди. В ее руке была тонкая полоска стали. — В следующий раз, когда посягнешь на чужие шины, хотя бы избавься от улик.

Квини легкомысленно, заразительно расхохоталась.

— Вот и попалась. Я слишком глубоко ее вогнала, а достать обратно, чтобы ты не заметила, не получилось. Не сердись. Это же игра.

— Ты слишком хорошо играешь, — резко ответила Мэдди. — Сильно хотела горячей еды, да? Поторапливайся, паб снова откроется к тому моменту, как мы туда доберемся, и нам не придется долго там находиться, мне на дежурство к одиннадцати, а я еще хочу вздремнуть. Но ты заслужила виски. Я угощаю.

— Уверена, немецкие шпионы такое не пьют.

— А ты будешь.

Когда они шли вдоль побережья по тропе, ведущей к Бухте Святой Екатерины, все еще накрапывал дождь. Дорога была скользкой, и они передвигались осторожно, то и дело останавливаясь. Несколько несчастных, мокрых с ног до головы солдат на огневых точках махали вслед проезжающим мимо девушкам, велосипеды которых скрипели на поворотах. «Зеленый человечек» был открыт. У окна сидели худой и уставший начальник эскадрильи Майдсенда и близорукий гражданский мужчина в дорогом твидовом костюме. Все остальные толпились в глубине бара.

Квини целенаправленно направилась к приветливому огню, потирая руки.

Командир эскадрильи Крейтон отчеканил приветствие, которое невозможно было проигнорировать.

— Какая встреча! Девушка, присоединяйтесь. — Он встал и, слегка церемонно поклонившись, предложил присесть. Квини, привыкшая к подобному вниманию от вышестоящих офицеров, позволила принять у нее пальто. Мэдди же попятилась.

— Эта хрупкая, промокшая молодая особа, — начал командир эскадрильи, обращаясь к мужчине в гражданском, — та самая героиня, о которой я тебе рассказывал — девушка, говорящая по-немецки. Другая же — офицер Вспомогательного отдела Бродэтт — вела переговоры и направляла самолет. Дамы, составьте нам компанию!

— Помощник Начальника отдела Бродэтт — пилот, — сказала Квини.

— Пилот, неужели!

— Сейчас нет, — сказала Мэдди, залившись румянцем и запинаясь от смущения. — Но с удовольствием вступила бы в ВВТ, Вспомогательный воздушный транспорт, когда они начнут работать с женщинами. У меня гражданская лицензия. Моего инструктора приняли в январе этого года.

— Удивительно! — сказал близорукий джентльмен. Он посмотрел на Мэдди через полудюймовые линзы. Он был старше командира эскадрильи, достаточно стар, чтобы ему отказали при попытке вступить в армию. Квини обменялась с ним рукопожатиями и с полной серьезностью сказала:

— Должно быть, вы мой сообщник.

Его брови взмыли вверх.

— Я?

Мэдди яростно сказала:

— Не обращайте внимания на эту дурочку. Она все утро играет в бессмысленные игры...

Они все сели.

— Бессмысленные игры, — заметила Квини, — были ее предложением.

— Да, их предложила я, но только потому, что у нее топографический кретинизм. Я сказала ей притвориться...

— Беспечные разговоры стоят жизней, — возразила Квини.

— ...шпионом, — Мэдди упустила все прилагательные. — Предполагалось, что она приземлилась здесь с парашютом и должна была найти дорогу к этому пабу.

— Это не просто игра, — воскликнул джентльмен в твидовом костюме и толстых очках. — Не просто игра, а отличнейшая игра! Вы читали «Ким»³²? Любите Киплинга³³?

— Ах вы негодник, я даже не знаю, — колко ответила Квини. Мужчина фыркнул от восторга. Квини скромно продолжила: — Конечно, Киплинг и его «Ким» — в детстве читала. Сейчас же предпочитаю Оруэлла.

— Учились в университете?

Они установили, что Квини и жена джентльмена учились в одном и том же колледже, правда, с разницей в двадцать лет, и начали обмениваться литературными цитатами на немецком. Они, очевидно, были сшиты из того же начитанного, благовоспитанного, помешанного материала.

— Что пьете? — добродушно спросил у Квини джентльмен со склонностью к Киплингу. — Живую воду³⁴? Я заметил шотландский акцент? Говорите еще на каких-то языках, помимо немецкого?

— Сейчас только кофе, мне на дежурство, et oui, je suis courante en français aussi³⁵. Мои бабушка и няня родом из Ормэ, около Пуатье. И я могу достоверно изобразить абердинский дорический акцент и любой другой шотландский, но уроженцев не обманешь.

— Абердинский дорический! — Бедолага так сильно смеялся, что ему пришлось снять очки и протереть их шелковым платком. Вернув их на место, он взглянул на Квини. Линзы делали его сине-зеленые радужки такими огромными и пугающими. — И как же вам удалось найти сегодня путь сюда, мой дорогой вражеский агент?

— Это уже история Мэдди, — великодушно сказала вражеский агент. — И я задолжала ей виски.

И Мэдди, на радость благодарной публике, рассказала, как она играла роль Ватсона для своего легкомысленного Шерлока Холмса — про саботаж с покрышками около фермы и предположение насчет собак, еды и цветов на ней.

— И, — торжественно закончила Мэдди, — жена фермера нарисовала ей карту.

Так называемый вражеский агент бросила колкий взгляд на Мэдди. Командир эскадрильи Крейтон требовательно протянул руку ладонью вверх.

— Я сожгла ее, — призналась Квини низким голосом. — Бросила в камин, когда мы только вошли. И я не скажу вам, что это была за ферма, даже не пытайтесь.

— Мне не составит большого труда выяснить это самому с помощью дедукции, — сказал недальновидный джентльмен, — основываясь на описании вашей подруги.

— Я офицер. — Ее голос по-прежнему был мертвецки спокойным. — Я дала женщине королевский нагоняй, после того как она сделала это, и сомневаюсь, что ей нужно еще одно предупреждение. Но я никогда ей не лгала, а если бы сделала это, то она гораздо более подозрительно отнеслась бы ко мне. Было бы неправильно наказывать кого-то, кроме меня, конечно.

— Я и не думал об этом. Трепещу от вашей инициативности. — Мужчина посмотрел на Крейтона. — Начинаю верить твоему предыдущему предположению, — сказал он, и эта случайная цитата, как показалось Мэдди, была строчкой из произведения Киплинга.

— Только раз в тысячу лет рождается конь, столь способный к игре, как этот ваш жеребенок³⁶.

— Имейте в виду, — спокойно сказал Крейтон, глядя прямо в чарующие глаза мужчины поверх сцепленных в замок рук, — что эти двое лучше работают вместе.

с/он & р/о Чертов макиавеллиевский английский разведчик играет в Бога.

Я никогда не знала его имени. Крейтон представлялся так своим союзникам. В моем интервью он шутливо называл себя по номеру, потому что именно так делали британские шпионы в «Киме» (хотя мы — нет; на тренировках нам говорили, что это слишком опасно).

Он мне нравился — не поймите меня неправильно — красивые глаза за страшными очками, стройное и могучее тело под строгим твидом. С ним было прелестно флиртовать — литературный стеб на лезвии ножа, как Беатрис и Бенедикт в «Много шума из ничего»³⁷. Но он играл в Бога. Я заметила это, я понимала, но мне было все равно. Ведь так приятно стать на время одним из архангелов, мстителей, избранных.

Фон Линден был приблизительно того же возраста, что и офицер разведки, завербовавший меня. У фон Линдена была такая же образованная жена? (Он носил кольцо.) Могла ли жена фон Линдена учиться в том же университете, что и мой преподаватель немецкого?

Такая поразительно бредовая, невероятно безумная и такая простая вероятность вызывает желание опустить голову на холодный стол и разрыдаться

Все так неправильно. У меня больше нет бумаги.

Ормэ, 16 ноября 1943

Ох, Мэдди.

Я потерялась. Утратила нить. Ударилась в подробности, будто они были шерстяными одеялами или алкоголем, дающими шанс избежать воспоминаний о днях нашей дружбы, наполненных огнем и водой. Ведь из нас получилась отличная команда.

Я была уверена, что она благополучно приземлилась. Уже четыре дня я ничего не писала, и причина тому была проста — не было бумаги. Первый день, когда они не пришли, я восприняла как праздник — проспала все утро. Одеяло изменило мою жизнь. К концу второго дня я изголодалась и немного устала сидеть в непроглядной тьме. А затем показали те фотографии. Заднюю кабину Лизандера Мэдди я уже видела, но в этот раз принесли другие — кабина пилота вблизи.

Ох, Мэдди, Мэдди... То были последние мирные моменты моих выходных. Кроме того, они снова устроили допрос той француженке. Я лежала, прижавшись носом к щели под дверью, — я рыдала, ведь то было единственное место, излучавшее свет, — и видела ее ноги, пока они волокли ее по коридору (красивые ноги — она всегда была босиком).

После тех фотографий я не могла спокойно спать, и, как я уже говорила, моя комната соседствовала с той, которую использовали для пыток и прочих мучений. Даже будь у меня перина, глухота была бы единственным выходом, чтобы уснуть.

Следующим утром трое солдат заковали меня в цепи — в цепи! — и потащили в подвал, где, я была уверена, меня расчленят. Но нет, мы оказались на кухне — буквально на кухне этой опороченной гостиницы — где они варили великолепный капустный суп цвета помоев. (Хлеб они здесь не пекли — тот, что давали нам, явно был выброшен кем-то другим.) По всей видимости, кухарку, которая чистила плошки, сметала с полов опилки и посыпала взамен них опилки не такие плесневелые, подвозила дрова и уголь, опустошала ночные горшки пленных, чистила картошку на суп для офицеров Гестапо (и мне нравится думать, что между последними двумя делами она не мыла руки) и так далее, уволили. Точнее, ее арестовали и отправили в тюрьму — очевидно, не в эту — потому что она украла несколько кочанов капусты. В любом случае, со вчерашнего или даже позавчерашнего дня им нужен был кто-то другой для выполнения столь сложных задач, пока они не нашли другую ломовую лошадь взамен предыдущей.

А кто подойдет на эту должность лучше, чем праздный летный офицер из подразделения специальных операций? Цепи были напоминанием, что я узник, а не работник. Напоминанием прежде всего для повара и его сподручных, я думаю, но повар был до того отвратителен и жалок, что не заметил бы, даже будь я в одежде Фюрера, пока мог дотянуться до моей груди.

И... Я позволяла ему. Вы могли бы подумать, что ради еды, но нет! (Хотя старый хрыч очень щедро позволил мне пировать кожурой от картошки. Сама же я ничего не чистила, потому что они предусмотрительно не дали мне нож.) Нет, тело, как и душу, я продала за бумагу.

Подвал Шато де Бордо представлял собою лабиринт странностей. Довольно жутких. Несколько комнат (например, с холодильными установками и печами) они явно использовали для кошмарных экспериментов, но большинство камер пустовали, потому что были недостаточно безопасными и слишком темными для продуктивной работы. Повсюду по-прежнему валялась кухонная утварь отеля — огромные кофейники, медные кастрюли размером с ванную, пустые бутылки из-под молока и вина, банки от варенья, а в коридоре до сих пор висели засаленные голубые фартуки. Несчетное количество служебных лифтов и ресторанных подъемников когда-то работали для перевозки подносов и ящиков, доставлявшихся с главной улицы, а изучая один небольшой подъемник (выискивая способ сбежать на нем, если сумею протиснуться туда), я нашла бумагу — стопки неиспользованных бланков заказа, вышвырнутых в лифт с глаз долой, чтобы не мешали.

Я думала о Саре Кру из «Маленькой принцессы», которая притворялась, будто она узница Бастилии, чтобы сделать свою работу посудомойкой более сносной. И знаете... Я так не могу. Что толку притворяться заключенной в Бастилии? Два дня я провела в цепях, под землей, под присмотром монстра. Ариадна в лабиринте Минотавра? (Жаль, что не подумала об этом раньше.) Но, в любом случае, я была слишком занята рабским трудом, чтобы представлять себя кем-то другим.

Поэтому... Я собираюсь забрать эти бланки с собой, как плату за грязные приставания, и попытаюсь пресечь дальнейшие попытки, сказав, что я личный плед в шотландскую клетку фон Линдена и что Гауптштурмфюреру не очень понравится, если повар надругается надо мной.

Господи! Как выбрать между инквизитором Гестапо и тюремным поваром?

Конечно же, мне не разрешили забрать бумагу к себе в камеру (думаю, для того, чтобы я не смогла порвать ее на полоски, сплести из них веревку и повеситься), поэтому пришлось выжидать момента в коридоре, пока фон Линден был занят кем-то другим. Так я и стояла, скукожившись в углу, скованная цепями по рукам и ногам, и сжимала стопку пустых бланков, стараясь не обращать внимания на то, что они делают с пальцами Жака посредством раскаленного металла и щипцов.

Спустя час или около того этой утомляющей мелодрамы, ф.Л. сделал перерыв, чтобы побеседовать со мной. С самой холодной дворянской интонацией я сказала ему, какая убогая, должно быть, империя Третьего Рейха, раз не может позволить себе обеспечить бумагой таких предателей-информаторов, как я, и упомянула о том тупом животном на кухне и его исподнем, который очень разочарован ходом войны (Италия пала, немецкие города и фабрики разбомбили вдребезги, а весь мир ждет нападения союзных сил в ближайший год — и благодаря всему этому я и Жаки здесь, пойманы при попытке поторопить нападение).

Фон Линден хочет знать, читала ли я «Фунты лиха в Париже и Лондоне»³⁸ Оруэлла.

Жалею, что удовлетворила его своим изумлением. Ох! Наверное, когда-то я обронила, что люблю Оруэлла. И о чем я думала?

В связи с этим у нас возник радушный спор насчет оруэлловского социализма. Он (ф.Л.) осуждал его (очевидно, из-за того, что Оруэлл в течение пяти месяцев в 1937 году противостоял идиотским фашистам в Испании), а я (тоже не всегда соглашавшаяся с Оруэллом, но по другим причинам) говорила, что мой опыт в качестве поваренка не совсем то, что имел в виду Оруэлл, если ф.Л. намекает на это, хоть мы и находились в похожем подвале французского отеля с похожей платой за работу (Оруэлл получал несколько больше, чем я, насколько я припоминаю — в добавок к картофельным очисткам еще и несколько бутылок вина). В конце концов, фон Линден отобрал мои бумаги, снял цепи, и меня снова бросили в камеру.

То был весьма сюрреалистичный вечер. Мне приснилось, что я вернулась к самому началу и меня пытают снова и снова — побочный эффект наблюдения за их работой над другими. Ожидание их дальнейших действий, каждого нового удара во сне было такое же тошнотворное, как и наяву.

В ту неделю допросов — после того, как они практически месяц морили меня голодом в полной темноте и когда наконец снизошли к более сложным методам сбора информации — фон Линден ни разу на меня не взглянул. Помню, он расхаживал так, будто производил в уме очень сложные подсчеты. Всю грязную работу делала кучка его сподручных в перчатках. Казалось, ему не приходилось указывать им, что делать; полагаю, он обходился лишь кивками и взмахами рук. Словно у них все было доведено до автоматизма. Ужас и унижение состояли не в том, что они сняли с меня даже нижнее белье и медленно рвали на куски тело, а в том, что всем, похоже, было наплевать. Они делали это не забавы ради; не из жажды, удовольствия и не ради мести; они не издевались надо мной так, как Энгель; они не испытывали злость по отношению ко мне. Молодые солдаты фон Линдена всего-навсего делали свою работу, так равнодушно и четко, будто разбирали радиоприемник. А фон Линден выступал в качестве главного инженера, который беспристрастно руководил процессом, все проверял и контролировал.

Вот только радиоприемник не дрожит, не плачет, не ругается, не клянчит воду, не тошнит и не вытирает нос о собственные волосы, пока его бьют током, режут, жгут и связывают. Он просто стоически терпит, как и полагается радиоприемнику. И не будет возражать, если вы оставите его прикованным к стулу сидеть в собственных испражнениях на три дня, привязав к спине железную рейку, чтобы он не мог откинуться назад.

Фон Линден больше не допытывался у меня насчет Оруэлла после тех двух недель, когда я выдавала ему коды. Для него я все еще была никем иным, как радиоприемником. Но теперь я стала особенным приемником — тем, который он любит настраивать в свободное время, втайне пытаясь попасть на ВВС³⁹.

Что ж, прошло четыре дня, три из которых я была морально и/или физически истощена, поэтому потеряла нить повествования. Не было ни моих рецептурных бланков, ни Энгель, чтобы напомнить, на чем я остановилась. Думаю, у нее должны быть и другие обязанности, помимо меня, или она могла взять выходной. Сегодня здесь скотина Тибо и еще один мужчина, поэтому я, словно демон, пишу какую-то старую ахинею, лишь бы не привлекать к себе внимания. Ненавижу Тибо. Однозначно, я не боюсь его так, как боюсь повара или Гауптштурмфюрера, но, черт подери, я презираю Тибо — думаю, как и он презирает меня — отмороженный перебежчик вроде меня. Он более жестокий, чем фон Линден, и, думаю, сильнее наслаждается происходящим, но в нем нет того ума и приверженности делу, как у ф.Л. Пока я пишу, Тибо оставляет меня в покое. Жаль лишь, что он так по-варварски туго стянул эти веревки.

Я забыла, на чем остановилась, и меня накрывает паника из-за времени. С тех пор как я начала, прошло девять дней, а ф.Л. сказал, что у меня есть две недели. Не знаю, входят ли туда впустую потраченные четыре дня, но с такими темпами я никогда не доберусь до конца (думаю, мы с вами прекрасно знаем, что я больше не буду заглядывать в тот дурацкий список).

Буду молить его об еще одной неделе, на немецком, сегодня вечером. Официальный и вежливый тон приводит его в хорошее расположение духа. Думаю, одна из причин, по которой за мной присматривают как за опасной сумасшедшей, помимо того, что я покусала полицейского, когда меня схватили, — моя ругань и вздорный характер. Однажды им попался другой британский офицер — английский летчик — как мне говорили, в высшей степени благовоспитанный малый, и несмотря на то, что он находился под охраной, ему разрешали прогулки и даже не связывали руки. (Бьюсь об заклад, у него не было репутации мастера хитростных побегов, как у меня. И я действительно ничего не могу поделать со своим характером.)

Нет, все-таки я еще разок взгляну на тот список. Быть может, он напомнит мне, на чем я закончила. К тому же, Тибо и его дружку придется посуетиться, чтобы найти его, а это будет забавно.

Случайный самолет

Большая Гарпия, Медведка, Фокс Мот

Лизандер, Веллингтон, Спитфайр

Хейнкель Хе-111, Мессершмитт 109

АВРО ЭНСОН!⁴⁰

Воздушные перевозки с ВВТ

Как я могла забыть про Энсон?

Не знаю, как вам удается поставлять Люфтваффе исправные самолеты. Вспомогательный Воздушный Транспорт — подразделение КВС, помогающее доставлять самолеты и совершать перевозки. Постоянно и стабильно нас снабжали разбитыми самолетами — те отправлялись на ремонт, а новые доставляли с завода на производственную базу — и всеми ими управляли гражданские пилоты, без инструментов, радио и оружия. Ориентируясь с помощью деревьев и рек, железнодорожных путей и длинных прямых руин римских дорог. И на попутках обратно к базе, за следующим заданием.

Димна Уитеншоу (помните ее?) была одной из таких пилотов. Одним ветреным осенним днем, когда безумные дни Битвы за Британию уже угасли и переросли в ночи, наполненные взрывами Лондонского блицкрига, Димна приземлилась в Майдсенде КВС на двухмоторном транспортном самолете, доставляя трех пилотов, которые должны были забрать битые Спитфайры на ремонт. (Трое мужчин. Они не позволяли девушкам летать на истребителях, тем более на сломанных, до самого конца войны. Или даже дольше.) Димна отправилась в столовую за чашкой горячего чего-нибудь и встретила там Мэдди.

После того, как они закончили обниматься, смеяться и вопить (Димна знала, где разместили Мэдди, но Мэдди не ждала Димну в гости) и выпили по чашке лагерного кофе (экстракт цикория и горячая вода, буэ), Димна сказала:

— Мэдди, поведи Энсон.

— Что?

— У тебя есть разрешение пилота. Хочу посмотреть, не разучилась ли ты летать.

— Я никогда не летала на Энсоне!

— Ты летала на моем Драконе дюжину раз, а у Энни точно так же два двигателя, поэтому разницы нет. Разве что... он немного больше. И чуть мощнее. И это моноплан, с поднимающимися шасси...

Мэдди недоверчиво рассмеялась.

— Вообще никакой разницы!

— ...Но я позабочусь о шасси. Правильно взлететь и сесть можно вручную, 150 оборотов...

— Делала такое на Веллингтоне, — самодовольно сказала Мэдди.

— Ну вот! — воскликнула Димна. — Тогда не беспокойся. Пойдем, мне нужно слетать в Бранстон КВС и подобрать еще одного пилота для переправы.

Она одобрительно окинула взглядом столовую.

— Так приятно приземлиться на аэродроме, где можно достать горячие тосты с маслом. Почти все аэродромы «только для парней», с холодными гостевыми для девушек, обычно пустующими. И небо тебе в помощь, если не успеешь до заката улететь с аэродрома — однажды мне пришлось ночевать в Фокс Моте. Я чуть не замерзла насмерть.

Мэдди отвела взгляд, на ее глаза навернулись слезы зависти при мысли о морозной одинокой ночи в Фокс Моте. Она не прикасалась к штурвалу с самого начала войны. И ей никогда не доводилось управлять чем-то настолько большим и сложным, как Авро Энсон.

К ним шла Квини, неся свою чашку дымящегося «моторного масла». Димна встала.

— Я должна вылететь до сумерек, — небрежно сказала она. — Соглашайся, Мэдди. Я подброшу тебя сюда на обратном пути. Это всего в двадцати минутах в каждую сторону. Взлетаешь, летишь прямо и уровень...

— «Направо — второй поворот, и прямо, пока не настанет рассвет», — произнесла Квини. — Привет! Ты, должно быть, Димна Уитеншоу.

— А ты, должно быть, первоклассный наводчик-импровизатор Майдсенда!

Квини слегка кивнула.

— Только по утрам во вторник. В данный момент я сапер. Видишь? — Она подняла свою половинку тоста. — Уже без масла.

— Я собираюсь дать твоей подруге урок полетов, — сказала Димна. — В часе езды от базы. Если ты свободна, можем и тебя прихватить.

Мэдди видела, как та даже не вздрогнула. Квини, поставив чашку на стол, спокойно сказала:

— Нет, я так не думаю. — После чего повторила все возражения Мэдди: — Она никогда на таких не летала. По ее словам. И у нее только гражданская лицензия. — После этого она задала вопрос, ответ на который был давно известен — когда Мэдди в последний раз садилась за штурвал. — Год назад. Даже больше.

Здравый рассудок взывал к Мэдди. Мысли скакали одна к другой: я не должна покидать базу, я не знаю, на что иду, скорее всего, это даже незаконно, меня отдадут под трибунал и так далее. Но она решилась. Вспомнив, как давно не летала на самолете самостоятельно, Мэдди решилась. Прошло слишком много времени.

— А теперь... — произнесла Мэдди, — теперь я ношу голубую форму Королевских сил и в этом году меня уже подстреливали в воздухе, а один вражеский самолет я даже собственноручно сбила или вроде того. И Димна — мой инструктор, а я пилот, а ты...

Квини запуталась. Она все еще стояла, сжимая в руках нетронутый тост.

— Представь, — вдохновлено продолжала Мэдди, — представь, что ты Джейми. Твой любимый брат, за которого ты переживаешь, на тренировочном задании. Ты уверена и горда собой. Уже справилась с самостоятельным полетом на Медведке, а теперь летишь под наблюдением, и все, что тебе остается делать, — поднимать и опускать шасси, чтобы помочь инструктору сосредоточится на пилоте-новичке...

Вдруг она запнулась.

— Ты же не боишься высоты?

— Разве Уоллес и Стюарт чего-то боялись? — Мэдди подумала, что это, должно быть, похоже на маленький винтик в голове, словно навесной выключатель на светильнике, и когда ты его щелкаешь, превращаешься в абсолютно другого человека. Поза Квини говорила о другом — она твердо стояла, слегка расставив ноги и расправив плечи. Возможно, больше похоже на инструктора по строевой подготовке, чем на старшего брата из Итона, но определенно она выглядела мужественней, чем любой офицер ЖВВС. Она поправила свою синюю пилотку, нацепив ее под залихватским углом.

— Самое время переодеть КВС в килты, — заметила она, брезгливо одергивая юбку униформы.

Мэдди выразила молчаливую, потаенную благодарность Адольфу Гитлеру за то, что тот подарил ей донельзя безрассудного хамелеона в качестве друга, и погнала Квини к аэродрому, следуя за Димной.

Небо было затянуто тяжелыми тучами.

— Согласно бортовому журналу, у тебя есть час для тренировки, — сказала Димна через плечо Мэдди, когда они взобрались в Энсон. — Перевозка, высадка и полет в Бранстон КВС. Я помогу тебе сесть там, а когда мы вернемся в Майдсенд, ты сможешь попробовать сама.

Парень (настоящий) бегло осматривал самолет, когда они подошли к нему, и переговаривался с командой обслуживания. Он должен был быть пассажиром Димны, еще одним новеньким пилотом. Когда Димна подошла ближе и рассмеялась, он посмотрел на нее, а воскликнул с ярким американским акцентом:

— Посмотрите, кто тут у нас — три потрясающих английских крошки для совместного полета!

— Идиот-янки! — выругалась самый младший пилот в голубом бомбере. — Я шотландка.

—

Мэдди взобралась первой. Она полезла вперед через фюзеляж (бывший гражданский пассажирский самолет, реквизированный КВС, как Большая Гарпия Димны) к левому сидению — месту пилота. Уселась, осматривая приборы, и была приятно удивлена тем, сколь многие из них оказались приветливыми, знакомыми лицами циферблатов, которые она знала — тахометры, указатели скорости ветра, высотомер, а когда она взялась за штурвал, то почувствовала, что элероны и элеваторы надежно отвечают на ее команды. В тот момент ей показалось, что она расплачется. Но бросив взгляд через плечо, заметила, как внутрь взбираются ее пассажиры. Димна элегантно скользнула на сидение рядом с Мэдди, и Мэдди пришлось собраться с духом. По ее велению, самолет секунд на десять окатило внезапно-сильным шквалом маслянистых капель. И так же внезапно этот душ прекратился, что напоминало пулеметную очередь.

Таким девушкам достаточно таких больших игрушек? Мэдди рассмеялась вслух и обратилась к Димне:

— Помоги сделать проверку.

— Что смешного?

— Это самая большая игрушка в мире.

— Скоро у нас будет еще больше, — заверила ее Димна.

Мэдди чувствовала себя как в последний школьный день перед началом летних каникул.

— Два топливных бака в каждом крыле, — сказала Димна. — Два датчика давления масла, два рычага дроссельной заслонки. Но высотный корректор только один — чтоб благополучно взлететь. Команда обслуживания позаботилась о топливном насосе... (Я немного напридумывала. Надеюсь, вы это понимаете.)

Мэдди мысленно взлетала с аэродрома и садилась на неровную взлетно-посадочную полосу так часто, что казалось, будто она делала это раньше; или что сейчас это снова была лишь фантазия. Энсон тряхнуло от порыва встречного ветра. Краткое время Мэдди боролась с самолетом, пытаясь выпрямить штурвал и чувствуя, как нарастает скорость от кропотливой работы Димны, которая заводила второй двигатель и сбрасывала балласт. Крылья опускались и поднимались в порывах ветра, как лодки на волнах. Самолет был прекрасен, с его низкими крыльями и открытым видом на небо — или, в данном случае, на тяжелые тучи.

— Эй, шотландка! — приказным тоном сказала Димна, перекрикивая двигатели. — Прекрати пищать и дай мне руку.

Шотландка, пронзительно крича, начала пробираться к кабине пилота, прижимаясь к полу самолета, чтобы избежать необходимости поднимать взгляд. Мэдди снова посмотрела через плечо; она могла сказать, что ее подруга мужественно сражалась с демонами или чем-то вроде того.

— Если боишься, делай что-нибудь, — не без иронии прокричала Мэдди.

Шотландка, побледневшая и решительная, склонилась к промежутку между сидениями пилотов и ухватилась за рычаг шасси.

— Мой настоящий страх, — ахнула она, дергая за рычаг, — это не высота, — еще один рывок, — а тошнота.

— Тогда делай что-нибудь, — завопил янки из задней части самолета, наслаждаясь видом происходящего совсем по иным причинам.

— Следи за горизонтом, станет легче, — крикнула Мэдди, зорким взглядом уставившись вдаль, где избитая серая земля встречалась с серыми тучами. Разговор был не очень содержательным. По большей части Мэдди была поглощена управлением трясущимся Энсоном. Но дальний уголок ее сознания скорбел о том, что первый полет ее подруги был не в летних золотых лучах вечернего солнца над зеленеющими Пеннинами.

Мэдди посадила Энсон против ветра, но Димна не прикасалась к штурвалу, позволяя ей справиться самой. Янки назвал это потрясным приземлением, подразумевая комплимент. Пока самолет заправляли, а пилоты переговаривались с командой обслуживания, шотландка, дрожа и стиснув зубы, стояла на взлетной полосе. Мэдди держалась поблизости, предлагая молчаливую поддержку, но вплотную не подходила, чтобы не показаться назойливой.

Высадив пилота-американца, экипаж Энсона отправился обратно в Майдсенд. Редкие солнечные лучи освещали тяжелые западные тучи, и Мэдди, отчаявшись в попытках улучшить первое впечатление для страдающего пассажира, рискнула подняться немного выше, туда, где ветер был не такой юркий и порывистый. (Пилотам-перегонщикам не разрешалось подниматься выше пяти тысяч футов. Энгель придется переводить цифры в метрическую систему — за это извиняюсь.)

Проклиная встречный ветер, Мэдди мысленно выругалась, когда они свернули к дому.

— До сих пор тошнит? — крикнула Димна незадачливой шотландке. — Пересядь ближе к носу.

Шотландку, столь ослабленную, было легко запугать (как вы знаете). Димна выбралась с переднего сидения и пропустила туда девушку.

Мэдди окинула подругу взглядом, усмехнулась и положила руку поверх ладони с идеально наманикюренными пальцами, которая сжимала края сиденья второго пилота. Одним движением она заставила эту руку вцепиться в штурвал.

— Держись, — скомандовала она. — Видишь, как мы уклоняемся от солнца? Там адский встречный ветер, поэтому нам нужно отклониться от курса. Будто парусный спорт. Тебе нужно повернуть самолет. Поняла?

Шотландка кивнула — лицо бледное, зубы сжаты, глаза горят.

— Видишь? — Мэдди отпустила штурвал. — Ты ведешь. Управляешь самолетом. Летучий шотландец!

Летучий шотландец снова пискнула.

— Не сжимай так, нежнее держи... о-о, молодец.

Они переглянулись и снова уставились в небо.

— Димна! — крикнула Мэдди. — Глянь, глянь какое солнце!

Оно было зеленым. Сущая правда — весь ореол садящегося солнца стал зеленым. Оно было зажато между низкой темной дымкой и высокими тяжелыми тучами, и прямо над верхним краем дымки находился тот слой пылающей зелени, словно подсвеченный ликер Шартре. Мэдди никогда не видела ничего подобного.

— Господи... — прошептала Димна, но никто не услышал. Она сжала плечи девушек. — Управляй самолетом, Мэдди, — с интонацией инструктора скомандовала она.

— Есть. — Самолет вела Мэдди, но она слишком долго смотрела на зеленый солнечный нимб — прекрасные полминуты — и попала в порыв встречного ветра. Тридцать секунд зеленые лучи разгоняли тучи на горизонте. Но после свет скрылся за туманом и оставил трех пилотов в тусклом мраке осеннего дождливого вечера.

— Что это было? Димна, что это? Испытания? Новая бомба? Что...

Димна ослабила хватку на их плечах.

— Это называется Зеленый Луч, — сказала она. — Просто мираж, игра света. Ничего, связанного с войной. — Она выдохнула от облегчения. — Ох! Папа видел такое однажды, в походе на Килиманджаро, много лет тому назад. Возвращайтесь к работе. Шотландка, нужно опустить шасси. И мне пора на свое место — убедиться, что Бродэтт безопасно сядет.

—

Там, на земле, Димна высадила двух новичков и улетела, даже не ступив на земли Майдсенда, чтобы успеть добраться до своей базы до темноты или ухудшения погоды (пилоты ВВТ могли сами управлять своими полетами).

Квини, уже в себе, крепко взяла Мэдди за руку и не отпускала всю дорогу до аэродрома. Мэдди закрыла глаза и снова оказалась среди неземных, бледно-зеленых лучей. Она знала, что никогда их не забудет.

—

Мне жаль. Это ничерта не имеет отношения к Воздушному Транспорту.

Но именно этот рейс стал началом работы Мэдди в ВВТ. ЖВВС отпустили ее туда, не перевели — немного необычная процедура, несмотря на то, что ближе к концу войны она стала обыденной — необычна тем, что ВВТ — гражданская организация, а ЖВВС военная. Но Мэдди была в списке ожидания ВВТ с момента основания, а за спиной ее стояла Димна, которая могла замолвить за нее словечко. Женщины, находящиеся в списке, были гораздо более квалифицированные, чем мужчины, потому что мужчин с навыками отрывали с руками. К тому же, полеты Мэдди в Оаквэй по ночам и в тумане сыграли ей на руку (ночь и туман, брррр, даже такие невинные слова на английском заставляют меня дрожать). Парни с таким опытом сейчас за штурвалами бомбардировщиков. ВВТ нуждался в ней.

Они летали без радио и навигации. Да, были карты, но на них не разрешали отмечать зенитные установки или новые аэродромы на случай утери карты. Присоединившись к организации в начале 1941, Мэдди прошла курс тренировок, и один из ее инструкторов говорил так: «Тебе не нужна карта. Просто лети в этом направлении в течении двух выкуренных сигарет. Затем поверни и лети в следующем направлении еще одну сигарету». Летать можно было не держа штурвал, поэтому курить в полете было довольно легко, если правильно направить самолет — получалось СП, Сигаретное Пеленгование.

Примерно в то же время, когда Мэдди присоединилась к Военно-Воздушному Транспорту, ее подруга-радистка была направлена в УСО, Управление специальными операциями. Мэдди не знала об этом. Какое-то время после того, как Мэдди покинула Майдсенд, они обменивались письмами, но внезапно письма Квини стали приходить с неизвестного адреса и с черными пометками цензоров, словно были от солдат в Северной Африке. А потом Квини попросила написать ей домой, по впечатляюще простому (и палиндромическому!) адресу — Крейг-касл, Замок Крейг (Абердиншир). Но ее не было дома. Это делалось для экспедиционных целей. Поэтому они не виделись большую часть года за исключением:

1) Когда Квини неожиданно появилась во время перерыва в Манчестерском Блице, и они провели три влажных и дождливых дня, сжигая бензин с черного рынка на Бесшумном Красавчике Мэдди, разъезжая по Пеннинам.

2) Когда сбылся один из десяти страхов Квини и ее любимый брат Джейми, пилот бомбардировщика (его правда звали Джейми), с командой попали под обстрел. Джейми провел ночь в Северном море, после чего ему ампутировали четыре отмороженных пальца на руках и все пальцы на ногах. Мэдди навестила его, пока он был в госпитале. По сути, она никогда раньше с ним не виделась, и, быть может, это было не лучшее время для встречи, но Квини отправила Мэдди телеграмму — вторую в ее жизни — с просьбой приехать к ней, и Мэдди приехала. Для встречи с Квини это тоже было не лучшее время.

3) Когда Квини направили в Оаквэй для тренировки прыжков с парашютом. И все это время им не разрешали говорить друг с другом.

Это должна была быть отдельная глава, УСО по прыжкам с парашютом. Но у меня не совсем получилось, и только что приехал фон Линден, а поскольку Энгель здесь нет, мне придется самой переводить ему все это.

—

Я одна. Боже. Я попыталась развязать путы, которыми связал меня Тибо, но не смогла дотянуться до них обеими руками. Я переводила сегодняшнюю писанину фон Линдену, положив руки на стол и спрятав голову между них, не осмеливаясь поднять на него взгляд. Я уже просила его дать мне еще время, на что он ответил, что примет решение после того, как услышит сегодняшний доклад. А я знаю, что сегодня ничего ему не дам. Ничего, кроме описания событий прошедших двух недель, о которых он итак знает, и Зеленого Луча. Всемогущий Боже. После того, как я дошла до момента, где меня облапывает повар — такого унизительного, но если бы я его пропустила и фон Линден об этом узнал, то расплачиваться пришлось бы кровью — он подошел и встал возле меня. Мне нужно было посмотреть на него. И когда я это сделала, он схватил мои волосы в кулак, на мгновение задержавшись пальцами на шее.

Он никогда не улыбался, не хмурился, не показывал каких-либо эмоций. Я чувствовала, как пылало мое лицо. Ну почему я не упустила тот грубый, грязный сарказм о выборе между поваром и инквизитором? Я не могла сказать, что творится в его голове. Он нежно перебирал мои волосы.

Затем он произнес лишь одно слово. Оно звучало одинаково и на английском, и на французском, и на немецком. Керосин.

И оставил меня, закрыв дверь. Я хотела бы написать что-то героическое и вдохновляющее, прежде чем полыхну как спичка, но я слишком глупа и до смерти напугана, чтобы думать. И не могу даже вспомнить ни одной чужой незабвенной цитаты. Интересно, что сказал Уильям Уоллес, когда его привязали к лошадям, что четвертовали его. Могу думать только о последних словах Нельсона: «Поцелуй меня, Харди».

Ормэ, 17 ноября 1943

Мне помыли голову. Именно для этого им нужен был керосин. ПЛАМЕННЫЙ ПЕДИКУЛЕЗ. Теперь я взрывоопасно воняю, но зато у меня нет гнид.

Ровно после того как ушел Гауптштурмфюрер, раздались звуки авианалета и все, как обычно, бросились в укрытия. Я сидела, рыдала и два часа ждала, как и в те две недели допросов, умоляя Бога и КВС попасть в цель, с чем им НИКОГДА НЕ ВЕЗЛО. После того как налет закончился, никого не было еще час. ТРИ ЧАСА никто не говорил мне, что происходит. Я ожидала, что ф.Л. будет надеяться, что в состоянии паники я напишу нечто более полезное, вроде последнего обращения, да только я отчаянно пыталась развязать ноги так, чтобы стул подо мной не рухнул. Само собой, я не могла писать в таком положении (а звать на помощь даже не думала). В итоге несколько человек, вошедших в камеру, обнаружили мои бешеные попытки притвориться перевернутой черепахой.

Мне удалось переместиться вместе со стулом к двери и подготовить засаду, в результате чего два пришедших за мной охранника оказались сбиты с ног. Фон Линден уже, должно быть, достаточно хорошо меня знает, чтобы понимать, что я не встречусь лицом к лицу со своей казнью без боя.

Когда они усадили меня обратно за стол, пришел фон Линден и положил передо мной одну-единственную белую таблетку. В душу закралось подозрение. Понимаете ли, я все еще думала о казни.

— Цианид? — со слезами спросила я. Это был бы очень гуманный способ покинуть сей бренный мир.

Но, как выяснилось, это была не таблетка для самоубийства, а как раз наоборот. Аспирин.

Как и Энгель, он был внимателен. Дал мне еще одну неделю. Но удвоил рабочую нагрузку. Мы заключили сделку. Еще одну. На самом деле, я думаю, что от моей души уже не осталось ничего, что можно было бы продать, но мы нашли выход. У него имеется прикормленная американка — диктор радио, которая делает пропаганду нацизма для Янки, — она работает в Париже на Берлинскую службу радиовещания и изводит Гестапо в Ормэ в попытках взять интервью. Она хочет показать аудитории американских военных кораблей приукрашенную обстановку в оккупированной Франции, как обращаются с заключенными и как глупо и опасно, что невинные девушки Союзных сил вроде меня выполняют такую грязную работу, бла-бла-бла. Несмотря на ее лучезарные и легитимные полномочия, данные Третьим рейхом, гестаповцы из Ормэ не хотят говорить с ней, но фон Линден верит, что с моей помощью сможет произвести хорошее впечатление. «Я бы не оказалась здесь, если бы наше правительство не было столь беспощадно жестоким, — должна была сказать я. — Для сравнения вы можете увидеть, как гуманно обращаются немцы с захваченными агентами, увидеть, как я работаю в качестве переводчика, занимаясь нейтральным делом в ожидании суда». (Брехня — меня не отдадут под суд).

(После моей второй попытки сбежать, пока ждали фон Линдена, который должен был меня наказать, пара его недалеких подчиненных невзначай выболтали огромное количество административных тайн в моем присутствии, не догадываясь о том, что я понимаю по-немецки. Поэтому я знаю гораздо больше об их планах в отношении меня, чем должна. Я попадала под тошнотворную политику — «Ночь и Туман» — которая позволяла им делать все, что заблагорассудится, с людьми, представлявшими «угрозу безопасности», после чего они исчезали, действительно исчезали. Казнь проводили не здесь — они заставляли людей раствориться без следа «в ночи и тумане». Боже, я — узница «Ночи и Тумана». Эта информация столь секретна, что даже нигде не записана — напротив моего имени просто стоит пометка НТ. Если эта рукопись сохранится, они, вероятно, вычеркнут отсюда все, что я только что написала. Под директиву «Ночь и Туман» не попадают интервью для радиопередач, но гестаповцы и к такому готовы. Если что, они всегда могут четвертовать меня опосля и закопать останки в подвале).

Если я буду сотрудничать с пропагандистами, у меня будет больше времени. Если расскажу мрачную правду — мне конец. И скорее всего, конец американской ведущей, а вина за это ляжет на мои плечи.

Аспирин и керосин оказались частью операции «Золушка», программы, призванной превратить меня из лихорадочной, вшивой, психически неуравновешенной тюремной крысы в хладнокровного и уверенного пленного летного офицера, пригодного для интервью. Для пущей убедительности мне дали переводить записи самого Гауптштурмфюрера фон Линдена — прошлогодние заметки с именами (если он их знал), датами и, фу, некоторыми методами, которые использовали для добычи информации. О, мой Гауптштурмфюрер, вы гадкий немецкий ублюдок. Копию заметок нужно было сделать на немецком для К. О. (у него был Командующий Офицер!), другую — на французском для официальной отчетности. Меня заставили работать над французской. Немецкая же досталась Фрёйлин Энгель (она вернулась сегодня). Мы работаем вместе, используя кровью и потом добытые рецептурные бланки. И обе недовольны этим сотрудничеством.

Работа оказалась ужасающей и невероятно нудной. И с такими дотошными инструкциями, что мне хотелось карандашом выковырять глаза этим мужчинам. Краем глаза мне удалось заглянуть в уголок разума фон Линдена — не личную часть, а ту, которая отвечала за работу. И понять, что он хорош в своем деле — если, конечно, происходящее не сфабриковано с целью запугать меня. Вообще-то не думаю, что он настолько изобретателен — в отличие от меня, которая не притворяется, насочиняв бутафорную коллекцию из полудюжины записных книжек в переплетах из телячьей кожи, исписанных трагическими миниатюрами о ста пятидесяти обреченных шпионах и бойцах сопротивления.

Но он творческий человек в отношении своей науки — техник, инженер, аналитик. (Хотела бы я знать, кем он был до войны.) Его способы убеждения подбираются индивидуально для каждого, стоит ему только разобраться в характере человека. Эти три недели я провела впроголодь, в темноте, ожидая, когда что-нибудь да произойдет — должно быть, он наблюдал за мной, подобно ястребу, отслеживая мое молчание, крики, многочисленные вполовину успешные поползновения выбраться через окно, теплотрассу или вентиляцию, попытки взломать замок, задушить или кастрировать охранников и т. д. Наблюдал, как я стою на коленях, вся в слезах, и умоляю, слушая крики в соседней комнате. Следил, как я лихорадочно пытаюсь прикрыться волосами, когда дверь в камеру открывается и меня кто-нибудь видит (не всех допрашивают в кошмарном нижнем белье — эта особенная пытка отведена для самых скромных или самых тщеславных. А я как раз из последних).

В конечном итоге, обнаружить, что я не единственный Иуда, интернированный в оскверненных стенах этого отеля, было сущей отрадой. Полагаю, фон Линден был бы уволен, если бы его показатели успешности были столь жалкими. А теперь, к тому же, я подозреваю, что такую строптивую меня умышленно так унижают, дабы двукратно усилить мои страдания перед застенчивой, но благодарной аудиторией.

Я все еще выгляжу презентабельно. Они всегда были осторожны с руками и лицом, поэтому, когда я полностью одета, едва ли можно подумать, что я только что побывала в пекле — они сложили частично изуродованный набор кодов в гладкий блестящий ящик. Возможно, именно фон Линдену принадлежала идея использовать меня в своей маленькой пропагандистской кампании. И конечно же, я согласилась подыграть. Как он мог это узнать? Как мог быть уверенным с самого начала, еще до того, как я ему сказала? В том, что я соглашусь на все, пристрастившись к этой Большой Игре?

Ох, мой Гауптштурмфюрер, злобный немецкий ублюдок, спасибо за гагачий пух, который мне дали вместо отвратительного одеяла. Даже если это лишь часть временной схемы по моему восстановлению, все равно это блаженство. Половина наполнителя вылезла и пахнет сырым погребом, но все равно гагачий пух есть гагачий пух! Вышитое «ШдБ» свидетельствует о том, что одеяло — часть оскверненных запасов из прошлой жизни этого здания, ранее известного как Шато де Бордо. Порой я задумываюсь о том, что случилось с обстановкой отеля. Кто-то, должно быть, приложил немало усилий, чтобы вынести из комнат шкафы, кровати, туалетные столики и буфеты. Что они сделали со всем прочим — коврами, занавесками, лампами? Конечно, моей комнатушке не хватает Галльского шарма, кроме, разве что, довольно симпатичного паркетного пола, который большую часть времени я не могу видеть (как и во всех остальные комнатах заключенных, окна моей заколочены досками) и на котором холодно и жестко спать.

Лучше вернуться к работе — хоть я и купила себе дополнительную неделю, теперь у меня вдвое меньше времени днем для писания. Хотя сам день тянется дольше.

Я устала. Знаю, знаю. Спецотряд

Переправочный пилот

Мэдди вернулась в Оаквэй. Теперь там был отдел Вспомогательного Воздушного Транспорта, и Оаквэй стал самым большим центром тренировок по прыжкам с парашютом в Британии. Как пилот ВВТ, Мэдди была разжалована в гражданские, ей позволили жить дома и выдали пособие на бензин для мотоцикла, чтоб она могла добираться до аэродрома, а за расписки о переправе она получала две унции молочного шоколада «Кэдбери».

Мэдди наконец оказалась в своей стихии. И было не важно, что небо изменилось — стало полосой препятствий, состоящей из аэростатов, канатов и рестрикций, военных самолетов и зачастую ужасной погоды. Мэдди была в своей среде обитания, а средой ей служил воздух.

Они заставляли выполнять фигуры пилотажа, которые ты впервые видел, следили за тем, как взлетаешь и садишься, и, вуаля, ты готов управлять самолетом третьего класса (легкие, с двумя двигателями), а за штурвал второго класса (тяжелые самолеты с одним двигателем) сажали пилотов, даже не глядя. Мэдди рассказывала, что они должны были сделать тридцать тренировочных полетов вдоль и поперек страны, запоминая пути, чтобы суметь летать без карт, но она обошлась всего двенадцатью, потому что приходилось слишком долго ждать подходящей погоды, а они хотели, чтобы она приступила к работе. Каждую неделю погибал один пилот ВВТ. Они не попадали под вражеский огонь, нет. Они летели без радио и вспомогательной навигации в ту погоду, которая для бомбардировщиков и боевых самолетов была признана «нелетной».

Поэтому Мэдди в первый день работы заглянула в лачугу, которую пилоты ВВТ шутливо называли Столовой.

— Тут, около Лизандера, указано твое имя, — сказал ей новый директор, указывая на доску со списком самолетов, которые нужно было переместить.

— Правда, что ли? — Все засмеялись над ней. Но не злобно.

— Никогда не летал на таких, а ты? — спросил голландец, бывший пилот Королевских Голландских Авиалиний, который знал север Англии почти так же хорошо, как и Мэдди, и совершал регулярные пассажирские перевозки со времен открытия Оаквэй.

— Ладно, — вздохнул директор. — Том и Дик переправляют Уитли до Ньюкасла. А Гарри тогда заберет Ураган. Таким образом, Энсон и Лизандер остаются дамам. Джей заберет Энсон.

— Куда доставят Лизандер?

— В Элмтри, на ремонт. Неисправный стабилизатор штурвала. Вполне летабельный, но придется все время держать штурвал прямо.

— Справлюсь, — сказала Мэдди.

Не очень безопасная работа

Накануне они дали ей очень четкие инструкции по навигации, поскольку поломка самолета не позволяла ей лететь со свободными руками. Она не сможет подтасовать карты согласно маршруту. Целый час она изучала заметки пилота (детальные инструкции, которые давали тем, кто мог управлять только одним типом самолетов), после чего ударилась в панику из-за того, что упускала хорошую погоду. Сейчас или никогда.

Наземный экипаж пришел в ужас от новости, что сломанным Лизандером будет управлять девушка.

— Да ей силенок не хватит. Взлетев, эта малышка не сможет удержать ручку аж до посадки. Даже не знаю, кто сумел бы.

— Кто-то же посадил его здесь, — заметила Мэдди. Бланк работы уже был у нее на руках, и она хотела вылететь, пока еще видны Пеннины. — Смотрите, я просто вручную переключусь на нейтральную, прежде чем взлететь. Проще простого...

Она аккуратно поправила хвост, встала и вытерла руки об слаксы (темно-синие, с голубой рубашкой Воздушных Сил, темно-синей туникой и кепкой).

Механики все еще хмурились, хоть и перестали покачивать головами.

— Похоже на летающую глыбу, — сказала Мэдди. — Придется держать высоту, а садиться медленно, осторожно и плавно. Лететь буду быстро, где-то восемьдесят пять узлов скорости, и автоматические закрылки будут открыты. Вроде бы не сильно ветрено. Все должно быть хорошо.

В конце концов, один из механиков медленно, понимающе кивнул.

— Это сработает, парни, — сказал он. — Вижу, что сработает.

Первый полет Мэдди в ВВТ оказался тяжелым, но не пугающим; просто пришлось приложить немало усилий. Поначалу было трудно не обращать внимания на розетку прицела и пластины, фиксирующие устройство формирования изображений, переключатели бомб, которых у нее не было, и ключи к азбуке Морзе для радио, которое не работало...

Управляй самолетом, Мэдди. Шесть знакомых, дружелюбных циферблатов улыбались ей с приборной панели. Один из членов наземного экипажа убедился, что она знает, где найти рычаги выброса для аварийной посадки.

Погода играла ей на руку, но Лизандер сопротивлялся почти два часа. Пытаясь сесть в Элмтри, она недооценила длину посадочной полосы, которая ей понадобится. Запястья болели от усилий, которые она прилагала в попытках удержать штурвал достаточно, чтобы приземлиться, но Мэдди пришлось, не коснувшись земли, развернуться и попытаться снова, оставив в два раза больше посадочной полосы для приземления. Но в конечном итоге она сумела безопасно сесть.

Я говорю так авторитетно! Наверное, это непосредственный эффект аспирина. Представлю, будто мне дали Бензедрин⁴¹. (Но я до сих пор жажду кофе).

Мэдди, так же нуждаясь в кофеине, отправилась на поиски сэндвича в цеховскую столовую и наткнулась на еще одного пилота-перегонщика — высокого, с квадратным лицом, темными волосами, короче, чем у Мэдди, в темно-синей униформе и двумя золотыми полосками на погонах, оповещающими о том, что перед ней второй пилот. На мгновение Мэдди овладел ступор, и ей подумалось, что она, как Квини, видит призраков.

— Лайонс! — воскликнула Мэдди. Пилот оглянулся, нахмурился и неуверенно ответил:

— Бродэтт?

Тогда Мэдди поняла, что это не сын викария, который служил в Майдсенде до того, как сгорел заживо в Саут-Даунс прошлым сентябрем, а девушка, один в один на него похожая. Возможно, близняшка. Или просто сестра. Какое-то время они смотрели друг на друга в недоумении. Прежде они никогда не встречались.

Девушка задала ей вопрос:

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Ты очень похожа на своего брата! Я служила вместе с ним в Майдсенде. Мы часто говорили о картах — он ведь никогда не танцевал!

— Точно Ким, — улыбаясь, сказала девушка.

— Он мне нравился. Мои соболезнования.

— Меня зовут Тео. — Она протянула руку Мэдди. — Работаю пилотом-перегонщиком в Старфилде.

— А мое имя ты откуда знаешь? — поинтересовалась Мэдди.

— Оно написано на доске назначений в радиорубке, — сказала второй пилот Лайонс. — Сегодня мы здесь единственные пилоты ВВТ. Они всегда сажают девушек за штурвал Лизандеров — парни хотят самолеты побыстрее. Сходи за сэндвичем. Ты выглядишь так, словно он тебе очень нужен.

— Я никогда раньше не управляла Лизандером, — сказала Мэдди, — да и не хочу больше. Этот чуть меня не прикончил.

— О, ты привезла тот, что с неисправным стабилизатором! Ужасно несправедливо, что они дали тебе поломанный Лиззи для первого раза. Тебе немедленно нужен исправный.

Мэдди взяла предложенную половину сэндвича — солонина из говядины, как обычно, прямо из консервной банки.

— Думаю, что нужен, — согласилась она.

— Сегодня мне нужно переправить один такой на его родную базу. Не высший приоритет, однако его отнесли к С-бланку, секретному и подотчетному. Я тоже сегодня первый день на работе.

— Да ты счастливица, это же Специальное Назначение КВС!

— Специальное что?

— Ты не хуже моего знаешь. Они вроде как внедряют тебя в обычную базу КВС, но после того, как ты два-три раза садишься там, то начинаешь догадываться, что к чему — маленькая флотилия Лизандеров, замаскированных в черный и камуфляж, все оснащены топливными баками для дальних перелетов, а взлетные полосы оборудованы электрическими лампами. Ночные приземления на короткие полосы...

Между ними повисло молчание. Франция, Бельгия, агенты Сопротивления, беженцы, беспроводное соединение и взрывчатые вещества, доставляемые в оккупированную нацистами Европу — об этом нельзя было говорить. Ты просто не имел на это права.

— Сажать Лизандер на их тренировочном поле — сплошное удовольствие. Полоса обрамлена маленькими желтыми флажками; можно играть в пилота Специального Назначения. Лизандер — мастер коротких приземлений. Его можно посадить даже в бабушкином саду.

Мэдди едва могла в это поверить, едва-едва сумев посадить ее первый Лиззи, пользуясь каждым доступным дюймом посадочной полосы.

Тео разорвала корку хлеба на кусочки и выложила три из них в виде перевернутой буквы Г, чтобы имитировать факелы, полыхающие на темном французском лугу.

— Вот что нужно делать... — Она быстро оглянулась, чтобы убедиться, что их не подслушивают. — Они всегда немного пугаются, когда из кабины пилота выпрыгивает девушка.

— Они встрепенулись, когда увидели меня сегодня утром!

— А как у тебя с навигацией? Они не разрешают отмечать этот аэродром на карте. Выучи координаты, прежде чем лететь, чтоб ты могла самостоятельно сориентироваться.

— С этим я справлюсь, — уверенно сказала Мэдди, и правда, сегодня утром она сделала практически то же самое.

— Будет весело, — с энтузиазмом повторила Тео, подбодряя ее. — Если они дадут тебе курс, это будет лучшее обучение в твоей жизни! Управлять сломанным самолетом в течение двух часов и в тот же день посадить исправный на двадцать ярдов — очень оперативно.

Итак, этот аэродром, аэродром Специального Назначения. Именно с него мы с Мэдди взлетели шесть недель назад. Тамошних пилотов называли Лунной эскадрильей — они летали при лунном свете и только. Расположение их аэродрома — один из самых охраняемых секретов, и, спасибо Господу, я не знаю ни его названия, ни малейших ориентиров местонахождения. Правда не знаю — несмотря на то, что я была там минимум пять раз, всегда добиралась туда с собственной базы в окрестностях Оксфорда, в темноте, иногда через другой аэродром, и я даже не знаю, в каком направлении мы отправлялись, чтобы туда попасть. Они делали это нарочно.

Их самолетам нужно было много обслуживания, поскольку они невероятно быстро изнашивались от посадок во тьме и полетов в огне зенитных установок. Позже Мэдди несколько раз переправляла поврежденные или уже отремонтированные самолеты с большего аэродрома в окрестностях, служившего для отвлечения внимания. Еще недавно она служила там в качестве пилота пассажирских самолетов для особенных пассажиров. Около дюжины довольно самоубийственно-невменяемых пилотов, прикрепленных к тому аэродрому, ознакомились с чрезвычайно умелыми посадками Мэдди на короткой полосе и знали, что прилетела именно она, еще до того, как она выходила из самолета.

Черт, снова вышло время. Но я собой довольна.

Ормэ, 18 ноября 1943

Энгель думает, что я перевожу ужасные записи фон Линдена, но я, будучи на шаг впереди нее, стащила несколько бланков рецептов.

Она — прекрасный источник информации, когда в настроении. Именно из-за своей болтовни она отстала, пока я усердно работала. Она сказала, что мне крупно повезет, если они отправят меня в место под названием Равенсбрюк, когда здесь я буду не нужна. Это концентрационный лагерь и одновременно тюрьма с трудовым лагерем исключительно для женщин. Возможно, именно туда отправили уборщицу, которая крала капусту. По сути, это смертный приговор — так или иначе, они морят вас голодом, пока вы не сможете работать, а затем, когда вы станете слишком слабым, чтобы месить щебень для дорог, разрушенных бомбардировщиками Союзных Сил, вас повесят. (Я идеально подходила для работ с щебнем, учитывая опыт на взлетно-посадочной полосе Майдсенда.) Если же вы не пригодны для работ в каменоломне, то вас заставят сжигать трупы товарищей после их повешения.

Если же мне не повезет — иными словами, если я не напишу удовлетворительный доклад за отведенное время, меня отправят в место под названием Нацвейлер-Штрутгоф. Это меньший по размеру и более специализированный концлагерь, точка исчезновения для узников «Ночи и Тумана», большая часть которых — мужчины. Иногда туда отправляют женщин в качестве подопытных для медицинских экспериментов. Я не мужчина, но под программу «Ночь и Туман» попадаю.

Господи. Если удача будет на моей стороне — вы только подумайте — я застрелюсь. Здесь, скоро. Это не Энгель мне сказала; я сама все продумала. Покончу с собой в надежде, что КВС разнесет это место в пух и прах.

Хочу обновить список «10 вещей, которых я боюсь».

1) Холода. (Я заменила собственную боязнь темноты на страх Мэдди — замерзнуть. Теперь я не имею ничего против темноты, особенно если вокруг тишина. Хотя иногда надоедает.)

2) Уснуть за работой.

3) Если любимого брата убьет бомба.

4) Керосина. Одного этого слова достаточно, чтобы превратить меня в желе, которое всё знает и задействовано в важных событиях.

5) Гауптштурмфюрера СС Амадея фон Линдена. По правде говоря, он должен возглавлять этот список — при виде этого мужчины я слепну от страха, но я сохранила порядок страхов из первоначального списка, а он встал на место швейцара из колледжа.

6) Остаться без свитера. Хотя этот страх тождественен холоду, но для меня он идет отдельным пунктом.

7) Оказаться в Нацвейлер-Штрутгофе.

8) Отправиться домой, в Англию, и подать рапорт под названием «Что я делала во Франции».

9) Не суметь закончить историю.

10) Закончить ее.

Я больше не боюсь старости. Действительно, в голове не укладывается, что я когда-то могла говорить такую чушь. Столь детский бред. Оскорбительный и высокомерный.

Столь отчаянно глупый. Состариться я хочу больше всего на свете.

Все волнуются из-за визита женщины с американского радио. Интервью со мной будут проводить у фон Линдена в кабинете, или в офисе, называйте как хотите. Сегодня меня водили туда, чтобы все показать и убедиться, что я не шлепнусь в обморок от изумления прямо перед журналисткой (сделаю вид, что все мои «интервью» проходят под люстрой из венецианского стекла, в этом уютном, обшитом деревянными панелями кабинете. Притворюсь, что каждый день пишу за этим инкрустированным столом 18 века. Притворюсь, что прошу его питомца — какаду — помогать мне с неизвестными немецкими словами.)

(Или, может быть, нет. Услужливый какаду может показаться слегка надуманным.)

Сейчас я пишу не оттуда — я в привычном пустом чулане, за стальным столом, с привязанными к стулу лодыжками, а Шарфюрер СС Тибо и его друг, чьего имени мне не называли, дышат мне в затылок.

Собираюсь написать о Шотландии. Я никогда не была там с Мэдди, хотя порой кажется, что такое случалось.

Я не знаю, на чем она летела в ночь, когда застряла в Десайде, что неподалеку Абердина. Это не был Лизандер, который она уже переправила, а поскольку в тот год она не так много работала в службе перевозки, это, вероятно, был и не Энсон. Допустим, что это был Спитфайр, так, ради веселья — самый эффектный и желанный боевой самолет — даже пилоты Люфтваффе позволят вырвать им зубы мудрости ржавыми плоскогубцами ради часа управления Спитфайром. Поэтому давайте представим, что тем поздним ноябрем сорок первого года Мэдди переправляла Спитфайр к шотландскому аэродрому, откуда они вылетают на защиту северного морского флота, или, быть может, чтобы запечатлеть на снимках оккупированные Люфтваффе аэродромы в Норвегии.

Наши разведывательные самолеты выкрасили в розовато-сиреневый камуфляж, соответствующий цвету облаков. Исходя из этого, Мэдди летела на розовом Спитфайре, но не под самыми облаками, как пилоты-истребители. Облака низко нависали над землей, поэтому она летела осторожно, пробираясь вдоль побережья вверх по широким горным долинам Шотландии. Она держалась в трех тысячах футов над уровнем моря, но между Таем и Кайрнгормом⁴² горы поднимались выше. Мэдди летела в одиночестве, внимательная и счастливая, над заснеженными вершинами на столь прекрасных конических крыльях, ведомая лишь сухим расчетом.

Долина полнилась туманом и инеем. Мгла подушками лежала у подножий гор; отдаленные вершины сверкали розовым и белым в лучах заходящего солнца, которое не смело касаться крыльев Спитфайра. Приближался хаар — прибрежный туман Северного моря. Было настолько холодно, что влажный воздух кристаллизовался в плексигласовой кабине, и создавалось ощущение, будто внутри снежит.

Мэдди приземлилась в Десайде еще до захода солнца. То был не обычный закат, скорее серые сумерки, перетекавшие в синеву ночи, и перед ней стал выбор — провести ночь на унылой, не застланной запасной кровати в казарме для офицеров, либо найти ночлег в Абердине. Был еще один вариант — провести половину ночи в неотапливаемом темном поезде и, возможно, добраться в Манчестер к двум пополуночи. Не желая сталкиваться лицом к лицу со спартанской обстановкой аэродрома или со строгим, каменным лицом абердинских хозяек, которые не стали бы принимать ее талоны на еду за полусырой ужин, Мэдди остановила свой выбор на поезде.

Она отправилась на станцию в Десайд. На платформе не было карт маршрута, вместо которых плакаты в духе Страны Чудес призывали «Если ты знаешь, где находишься, то скажи другому». В зале ожидания не горел свет, потому что он был заметен, если открыть дверь. В маленькой клетке продавца билетов горела лишь керосинка.

Мэдди распрямила плечи. Всплеск рекламы в газетах про девушек из ВВТ вынуждал их соответствовать определенным стандартам опрятности. Однако ей довелось понять, что люди не всегда узнают их синюю униформу с золотыми крылышками пилота ВВТ, либо же не придают им значения, а Шотландия для Мэдди казалась столь же далекой страной, как и Франция.

— В ближайшее время будет поезд? — спросила она.

— Да, будет, — согласился продавец билетов, такой же загадочный, как и расписание на платформе.

— Когда?

— Десять минут. Да, через десять минут.

— До Абердина?

— Нет-нет, не до Абердина. Следующий поезд направляется в Замок Крейг.

Чтобы облегчить задачу, я перевожу речь продавца билетов с абердинско-дорического. Мэдди, сама плохо владеющая дорическим, не была уверена, что расслышала правильно.

— Крейг-касл?

— Замок Крейг, — лаконично повторил этот призрак железнодорожного рабочего. — Один до Замка, мисс?

— Нет... Нет! — благоразумно сказала Мэдди, но потом, ведомая чистым безумием и, без сомнения, одиночеством, голодом и усталостью, добавила: — Не один, мне нужно будет вернуться. Поэтому обратный билет тоже, пожалуйста. Третий класс до Замка Крейг.

Полчаса спустя Мэдди корила себя: «Боже, что же я наделала!», пока древний ледяной двухвагонный поезд, покачиваясь, полз мимо бесчисленных безымянных платформ, погруженных во тьму, унося ее все дальше и дальше в обитаемое Шотландское нагорье.

Купе в поезде было освещено тусклым синим потолочным светильником. Вагон не отапливался. В купе Мэдди не было других пассажиров.

— Когда следующий поезд? — спросила она у проводника.

— Последний через два часа.

— А перед этим еще есть?

— Последний через два часа, — бесполезно повторил он.

(Некоторые из нас до сих пор не забыли английский времен Сражения при Каллодене в 1746, последней битвы на британской земле. Представьте, что будут говорить об Адольфе Гитлере двести лет спустя.)

Мэдди сошла с поезда в Замке Крейг. У нее не было багажа, кроме противогаза и полетной сумки, в которой лежала юбка — ее она должна была надевать, когда не летала, но в которую не было возможности переодеться — карта, записки пилота и круглая логарифмическая линейка для исчисления скорости ветра. Ах да, еще зубная щетка и две унции шоколада, выданные ей за последний рейс. Она помнила, как чуть не плакала от зависти, когда Димна рассказывала о том, что однажды провела ночь в хвосте Фокс Мота, едва не замерзнув насмерть. Мэдди задумалась о том, не замерзнет ли она прежде, чем поезд, с которого она только что сошла, двумя часами позже отправится обратно в Десайд.

Вот тут, кажется, стоит напомнить вам, что моя семья уже давно закрепилась в верхних эшелонах британской аристократии. Сама Мэдди, как вы помните, внучка торговца-эмигранта. В мирное время мы с ней даже никогда и не встретились бы. Не в этой жизни, разве что я решила бы приобрести мотоцикл в Стокпорте — возможно, Мэдди была бы там. Но если бы она не была такой резвой радисткой и так быстро не продвинулась бы по службе, вряд ли мы стали бы друзьями даже в мирное время, потому что британские офицеры не связываются с низшими чинами.

(Ни на секундочку я не поверила, что мы бы подружились — разве что снаряд не сдетонировал бы и не отправил нас в тартарары, да и Бог бы не спустился лично и не столкнул нас лбами в зеленой вспышке солнечного света. Но все случилось иначе.)

В любом случае, опасения Мэдди касательно этого непродуманного путешествия в большинстве своем основывались на том, что она не могла просто так пойти и постучать в двери Замка и спросить о ночлеге, или даже чашке чая, пока ждет обратного поезда. Она была всего лишь Мэдди Бродэтт и даже не наследница Марии, королевы Шотландцев, или Макбета.

Однако она не приняла во внимание Войну. От многих людей я слышала, что она разрушила классовую систему в Британии. Разрушила — громко сказано, но немного пошатнула точно.

Мэдди оказалась единственным пассажиром, сошедшим на станции «Замок Крейг», и после того, как она пять минут провела на платформе, окутанная сомнениями, начальник станции лично подошел с ней поздороваться.

— Вы — друг юного Джейми из Замка, правда?

На мгновенье Мэдди оказалась слишком удивлена, чтобы ответить.

— Он будет рад такой разумной компании, точно будет, он там один, в компании тех разгильдяев из Глазго.

— Один? — прокаркала Мэдди.

— Да, хозяйка уехала в Абердин на три дня вместе с Женской Добровольной Службой — паковать сигареты и носки и рассылать их мужчинам, которые сражаются в пустыне. Поэтому юный Джейми остался один на один с этими оторвами. Всех восьмерых, последних в очереди, приютила Леди — никто не хотел их забирать, слишком уж грязные мальцы, со вшами и соплями. Папеньки их работают на лодках, бомбы летят днем и ночью, детишки в жизни не бывали в таких поместьях. Леди сказала, что сумела вырастить собственных шестерых, пятеро из которых — мальчишки, поэтому и с восьмерыми чужими справится. Но она уехала и оставила юного Джейми подавать им чай изувеченной рукой....

Сердце Мэдди пропустило удар от мысли, что она помогает Джейми готовить чай для эвакуированных детишек из Глазго.

— Туда можно дойти пешком?

— Конечно, полмили по главной дороге к воротам, а затем милю вниз по тропе.

Мэдди поблагодарила его, в ответ на что он приподнял шляпу.

— Как вы узнали, что я друг Джейми? — спросила она.

— Ваши ботинки, — сказал начальник станции. — Все ваши ребята в КВС носят такие же. Ни разу не видел, чтобы юный Джейми снимал их. Хотел бы я иметь пару таких же.

Мэдди направилась в Крейг-касл через ветреную тьму, клокоча от легкомысленного смеха, облегчения и предвкушения.

«Я член КВС!» — подумала она и рассмеялась в темноту.

Крейг-касл был небольшим замком — по сравнению с Эдинбургом или замками Стерлинг, или Балморал, где Король жил в летнее время, или Гламис, где обитала Королева. Но это был настоящий замок, служивший верой и правдой уже около шестисот столетий, с собственным колодцем на случай осады и подземельем, которые можно было использовать как погреба или винные склады, и четырьмя бесконечными винтовыми лестницами, к которым даже не все комнаты имели доступ. Одна из комнат была изолирована стеной (наружу выходило окно и был дополнительный камин, поэтому мы были уверены в том, что она существует). К тому же, была оружейная, и комната для бильярда, и комната для курения, две библиотеки, бесчисленные опочивальни и залы искусств и так далее. На данный момент большинство из них пустует, поскольку все ушли на войну, включая прислугу.

Замок показался Мэдди безлюдным — конечно, на улице ведь ночь, — но она решительно загремела железным молоточком по входной двери, и в конце концов ей открыл Очень Грязный Эвакуированный из Глазго, измазанный яйцом от уголка рта прям до уха. В руках у него был жестяной подсвечник со свечей.

— Ловкач Джек, — назвала его Мэдди.

— Меня зовут Джок, — ответил эвакуированный.

— Я прервала ваше чаепитие?

Джок ответил потоком возбужденных восклицаний с характерными для Глазго звуками. С таким же успехом он мог говорить на немецком — Мэдди его не понимала.

Он хотел потрогать ее золотые крылья. Чтоб она это поняла, ему пришлось указать на них пальцем.

Она ему разрешила.

— Идите за мной, — деловито сказал он, сияя так, будто она прошла проверку. Он закрыл массивные дубовые с железом двери за их спиной, и Мэдди последовала за ним по лабиринту, в котором я родилась.

Они миновали кухню в полуподвальном помещении — с четырьмя раковинами, тремя печами и бесчисленным количеством конфорок — на которой можно было приготовить еды сразу на пятьдесят гостей, а стол вмещал всю прислугу, когда она там была. Вокруг этого стола сейчас сидели семеро юношей — совсем дети, возраста начальной школы, а Джок был самым старшим из них — около двенадцати лет — все в подбитых гвоздями сапогах, коротких брюках (для экономии ткани) и школьных свитерах разной степени изношенности, все в заплатках. Их лица были вымазаны яйцами — с такой скоростью они поглощали тосты. У большой черной викторианской плиты, на которой председательствовал огромный железный бурлящий котел, стоял Достопочтенный младший сын Лэрда Крейг-касла — каждым дюймом походя на современного героя Нагорья в выцветшем килте в шотландскую клетку типа Хантин-Стюарт, гольфах ручной вязки и фабричном летнем свитере КВС. Его ботинки были точной копией ботинок Мэдди.

— Три минуты, кто быстрее? — воскликнул он, переворачивая необычные песочные часы в золоченой бронзе и указывая на варящиеся яйца парой серебряных щипцов для сахара.

Его изувеченные руки, на которых осталось только по три пальца, все еще были ловкими и быстрыми. Он принюхался.

— Эй, Тэм, переверни тосты, иначе сгорят! — проревел он, а затем развернулся и увидел Мэдди.

Она бы ни за что не узнала в нем Джейми — сегодня он сиял здоровьем, в отличие от того серого опечалившегося инвалида, которого в последний раз она видела в инвалидной коляске, опутанным метрами бинтов. Но она ни разу не засомневалась, что он — брат ее лучшей подруги. Те же блестящие светлые волосы, такой же маленький, легкий, столь же быстрый и чарующий едва заметным намеком на безумие в светлых глазах.

Он приветственно ей помахал. Эффект не заставил себя долго ждать. Все семеро мальчишек (наряду с Джоком) лихо присоединились к нему, вскочив на ноги и скребя стульями по полу.

— Второй офицер ВВТ Бродэтт, — представил он ее. Мальчики начали выкрикивать свои имена словно толпа курсантов: Хеймич, Ангус, Мунго, Рабби, Тэм, Уилли, Росс и Джок.

— Постояльцы замка Крейг, — сказал Джейми. — Не желаете ли разделить с нами трапезу из вареных яиц, Второй офицер Бродэтт?

Мэдди полагалось одно яйцо в неделю. Обычно она отдавала его бабушке для выпечки или жарила его воскресным утром, что случалось нечасто.

— Здесь кур немерено, — сообщил ей Хеймич, когда она села рядом с мальчиками. — Мы съедаем каждое найденное яйцо.

— Приходится искать им развлечение, — сказал Джейми. Мэдди разбила верхушку яйца ложкой. Горячий яркий желток был похож на летнее солнце, пробивающееся сквозь тучи, на первый нарцисс в снегу, на золотой соверен, завернутый в белый шелковый платок. Она окунула туда ложку и облизала ее.

— Вас, мальчишки, — медленно заговорила она, оглядывая покрасневшие мордашки, — эвакуировали в волшебный замок.

— Это правда, мисс, — согласился Джок, забыв, что она — офицер. Он затараторил с сильным шотландским акцентом.

— Говори помедленнее, — приказал Джейми. Но Джок вместо этого лишь затараторил громче. Но Мэдди удалось уловить смысл.

— На вершине башенной лестницы живет призрак. Мороз до костей пробирает, если случайно пройти сквозь него.

— Я видел его, — гордо воскликнул Ангус.

— Ты все врешь, — с глубоким презрением перебил его Уилли. — Ты спишь с плюшевым медведем, он не призрак.

Они вступили в непонятный спор насчет призрака. Джейми сел напротив Мэдди, и они уставились друг на друга.

— Чувствую себя словно выжатый лимон, — сказала Мэдди.

— Я тоже, — согласился Джейми.

По большей части он жил на кухне и в меньшей из двух библиотек. Постояльцы замка Крейг коротали время во дворе. Они спали по трое на наших старинных кроватях с балдахинами. Мальчики были рады толпиться кучками, как было дома, что помогало экономить простыни и позволяло Россу с Джоком спать отдельно (Росс был младшим братом Джока). Джейми очень умело заставил их умыться и почистить зубы по военному расписанию (или школьному, называйте как хотите) у четырех кухонных раковин, по двое на раковину. Затем он буквально маршем отправил их всех по постелям, по пути проводив Мэдди в свою берлогу в библиотеке, а сам вернулся через двадцать минут с серебряным кофейником.

— Настоящий кофе, — сказал он. — С Ямайки. Мама хранила его для особых случаев, но он уже начал терять свой вкус. — Он со вздохом опустился в одно из растрескавшихся кожаных кресел перед камином. — Каким образом ты здесь оказалась, Мэдди Бродэтт?

— Направо — второй поворот, и прямо, пока не настанет рассвет, — сходу ответила девушка — казалось, будто она и впрямь в Неверленде.

— Боже мой, я что, так похож на Питера Пэна?

Мэдди захохотала:

— Все дело в Потерянных Мальчиках.

Джейми уставился на руки.

— Мама держала окна открытыми во всех наших спальнях, пока нас не было, как миссис Дарлинг, на случай, если мы вернемся раньше времени. — Он передал Мэдди чашку кофе. — Мое окно теперь закрыто. Я больше не могу летать.

Он говорил без тени горечи. Мэдди задала ему вопрос, который хотела задать с самой первой их встречи, да только тогда не хватило духу.

— Как тебе удалось спасти руки?

— Совал пальцы в рот, — с готовностью ответил Джейми. — Менял руки каждые секунд тридцать или около того. Больше трех пальцев за раз не помещалась, поэтому я решил, что лучше сосредоточится на тех, которые мне больше всего дороги. Старшие братья и сестренка начали называть меня Побблом, Потерявшим Пальцы На Ногах⁴³ — как в глупой поэме Эдварда Лира. — Он сделал глоток кофе. — Возможность сосредоточиться на чем-то спасла намного больше, чем просто пальцы. Мой штурман, с которым мы вместе упали, просто сдался, не выдержав и часа после того, как мы оказались в воде. Пустил все на самотек. Не хочу думать об этом.

— Ты вернешься?

На какое-то время он задумался, после чего заговорил с решимостью, так, словно решил головоломку.

— Доктор сказал, что они вряд ли заходят снова посадить меня в бомбардировщик. Но... Ты же знаешь, что у вас в ВВТ есть однорукий парень? Я подумал, что они могут принять и меня. Ветхие и Всколоченные Травмированные, так вас называют?

— Только не меня, — сказала Мэдди. — Я отношусь к Всегда Встревоженным Тетенькам.

Джейми засмеялся.

— Ты? Встревоженная? В жизни не поверю!

— Мне не нравится оружие, — возразила Мэдди. — В один прекрасный день меня подстрелят в воздухе, и я упаду, охваченная пламенем, только потому, что от испуга не смогу вести самолет.

На этот раз Джейми не смеялся.

— Должно быть, это ужасно, — тихо сказала Мэдди. — Ты летал... с тех пор?

Он покачал головой.

— Хотя и мог бы.

Исходя из того, что она видела той ночью, можно было с уверенностью сказать, что он смог бы.

— Сколько часов ты налетал?

— Сотни, — ответил он. — Больше половины из них — ночью. В основном на Бленхеймах — именно им я всегда управлял, пока был дееспособен.

— На чем учился? — спросила Мэдди.

— Энсоны. Поначалу были еще Лизандеры.

Он пристально наблюдал за ней поверх чашки с кофе, словно она проводила собеседование, а он ждал, что его примут на работу. Конечно, это было не ее дело, да и полномочий у нее явно не хватало. Но она множество раз сажала Лизандеры на специальных аэродромах КВС и один раз даже ночевала в увитом плющом коттедже для Лунной эскадрильи, скрытом в маленьком лесу на краю обычного аэродрома (больше некуда было ее поселить, потому ее тщательно отделили от остальных посетителей). Она имела некоторые представления о том, как тяжело было находить и обучать пилотов специализированным эскадрильям. Требовались сотни часов ночных полетов, беглый французский, и из-за того, что они проводили столь секретные операции и не могли в открытую рекрутировать пилотов, приходилось брать только добровольцев.

У Мэдди было правило, касающееся помощи другим, которое она называла «Принцип аэродрома». Суть его проста. Если кому-то нужно было добраться до летного поля и ты могла помочь им в этом, не важно, на Энсоне, мотоцикле, пони или верхом на свинье, всегда следовало оказать услугу. Потому что в один прекрасный день тебе самой нужно будет добраться до аэродрома. Кто-то подбросит тебя, и долг будет уплачен.

Сейчас, разговаривая с Джейми, Мэдди думала обо всем том, что Димна Уитеншоу говорила или делала для Мэдди, о том, что для Димны ничего не значило, но что в корень изменило жизнь Мэдди. Она знала, что никогда как следует не отблагодарит Димну; но сейчас, следуя Принципу аэродрома, Мэдди был дан шанс оказать услугу, меняющую жизнь.

— Ты должен подать прошение о переводе на Специальные операции, — сказала Мэдди Джейми. — Думаю, у тебя есть все шансы попасть туда.

— Специальные операции? — эхом отозвался Джейми, точно так же, как Мэдди эхом вторила Тео Лайонс несколько месяцев назад.

— Секретные миссии, — сказала Мэдди. — Работа на коротких взлетных полосах, ночные приземления. Лизандеры, иногда Хадсоны. Эскадрилья небольшая. Подай добровольное прошение в отдел Спецопераций, а если тебе нужны рекомендации, то поговори с...

Имя, которое она назвала Джейми, было позывным одного офицера разведки, который завербовал меня.

Быть может, это был самый отчаянный поступок в ее жизни. Мэдди могла только догадываться, кем он был. Но она вспомнила его имя — или, скорее, имя, которое он использовал, когда угощал ее виски в Зеленом Человечке — и она несколько раз видела его на засекреченном аэродроме (ему казалось, что его легко не заметить). Множество странных штатских лиц приходило на аэродром и уходило с него, но большинство из них Мэдди ни разу в жизни не видела, и встреча с тем, кого она знала, показалась ей очень странным совпадением.

(Чертов макиавеллиевский⁴⁴ английский разведчик играет в Бога.)

Джейми вслух повторил имя, чтобы запомнить его, и наклонился, чтобы присмотреться к Мэдди в свете пламени, пробивающегося через широкую решетку библиотечного камина.

— Откуда, черт подери, ты узнала это?

— «Беспечные разговоры стоят жизней», — сурово ответила Мэдди, и Поббл, Потерявший Пальцы На Ногах, рассмеялся, потому что в этот момент она была так похожа на его маленькую сестренку. То есть младшую сестренку. (То есть меня.)

Как бы я хотела остаться с ними, в библиотеке Замка Крейг, на всю ночь. Позже Мэдди уснула в моей кровати (мама всегда застилала их свежими простынями, просто на всякий случай). Из-за открытого окна было холодно, но, как и мама, и миссис Дарлинг, Мэдди оставила окно нетронутым, тоже на всякий случай. Хотелось бы описать мою спальню, но сегодня я должна закончить пораньше, чтобы фон Линден подготовил меня к завтрашнему интервью для радио. В любом случае, моя спальня в Замке Крейг, Крейг-касл, не имела ничего общего с войной.

Чертово интервью для радио. Сплошь ложь, вранье и чертов блеф.

Ормэ, 20 ноября 1943

Я должна использовать все отведенное мне время, чтобы сделать собственные заметки по поводу вчерашнего интервью — страховка, на случай, если фактическое вещание не совпадет с тем, которое помнит фон Линден. Я так или иначе написала бы про него, но, ЧЕРТ ПОБЕРИ, КОГДА МНЕ ЗАКАНЧИВАТЬ МОЮ ДИССЕРТАЦИЮ ПО ИЗМЕНЕ РОДИНЕ?

Они действительно приложили усилия, пытаясь привести меня в презентабельный вид, словно я снова была дебютанткой, которую должны были представить Королю Англии. Было решено (не мною), что в своем пуловере я выгляжу слишком тощей и бледной, к тому же, немного ободранной, поэтому они выстирали и выгладили мою блузу и на время вернули мне серый шелковый платок. Я была поражена тем, что они сберегли его — думаю, мои вещи были частью моего досье, и они все еще пытались отыскать неразгаданный код в узоре шарфа.

Мне позволили собрать волосы, однако пришлось приложить много усилий, чтобы закрепить прическу, поскольку мне все еще не доверяли шпильки. В конце концов, мне разрешили использовать ОГРЫЗКИ КАРАНДАШЕЙ. ГОСПОДИ, до чего же они жалкие. Плюс ко всему, мне разрешили самостоятельно управиться с волосами, потому что: А) Энгель не могла заставить их не выбиваться из пучка; Б) ей не удалось спрятать карандаши так хорошо, как мне. И даже после замачивания пальцев в керосине в течение часа (кто знал, что керосин такая всесторонняя вещь?) они не смогла вывести грязь из-под моих ногтей. Но, как казалось мне, это лишь прибавило убедительности истории о стенографистке. Кроме того, поскольку мои руки воняли керосином, мне разрешили вымыться милым кремовым кусочком странного американского мыла, который держался на плаву, если его уронить в воду. Откуда оно такое взялось? (Если не брать во внимание очевидное «американское»). Оно выглядело как мыло в отелях, но обертка была на английском, поэтому оно явно не отсюда.

Ш д М, Шато-де-Мистери

Энгель поработала над моими ногтями. Мне не позволили сделать это самой, потому что я могла кого-то ранить пилочкой. Она была так жестока, как только могла, чтобы не пустить кровь (ей удалось довести меня до слез), однако в целом маникюр был идеальным. Уверена, под этой личиной злостной немки, которую она использовала для Гестапо, скрывалась небывалая модница.

Они усадили меня за стол с мозаикой, перед стопкой фиктивных документов, над которыми я должна была работать — найти оптимальную связь французской железной дороги и расписания рейсов автобусов и составить их перечень на немецком. Когда привели журналистку, я встала, нацепив искусственную улыбку, и пересекла старинный персидский ковер, чтобы поприветствовать ее, чувствуя себя в роли Секретаря на премьере пьесы Агаты Кристи «Алиби».

— Джорджия Пенн, — представилась диктор радио, протягивая мне руку. Она была примерно на фут выше меня и ходила с тростью, сильно прихрамывая. Такая же старая, как фон Линден, огромная, громкая и дружелюбная — словом, типичная американка. Она работала в Испании во времена Гражданской войны в качестве иностранного корреспондента и попала под влияние Республиканцев, отсюда и профашистские настрои. На деле же она жила в Париже и вела радиопрограмму под названием «Нет места лучше дома», полную джазовых мелодий, рецептов пирогов и недвусмысленных намеков на то, что если вас разместили на крейсер в Средиземном море, то ваша девушка, оставшаяся в Штатах, наверняка вам изменяет. Этот бред попадал в эфир раз за разом, чтобы навести тоску на американских солдат. Видимо, Янки слушали что угодно, если там была приличная музыка. Би-би-си оказался слишком серьезным для них.

Я пожала руку этой предательнице и отстраненно сказала по-французски, чтобы нас мог понимать Гауптштурмфюрер, который не знал английского:

— Боюсь, я не могу назвать своего имени.

Она оглянулась на фон Линдена, который стоял позади нее.

— Почему? — спросила она у него. Она была даже выше фон Линдена, и в ее французской речи были те же долгие, звонкие американские гласные, что и в ее английском. — Почему я не должна знать ее имени?

Она окинула меня взглядом со своей колоссальной высоты. Я поправила шарф и приняла привычную позу святого, пронзенного стрелами — руки свободно связаны за спиной, одна ступня немного впереди другой, ноги слегка согнуты в коленях, голова склонена.

— Ради моей безопасности, — сказала я. — Я не хочу, чтобы мое имя стало известно.

Какая ЖАЛОСТЬ. Хотелось бы сказать ей: «Я стану прахом "Ночи и Тумана"...» — не знаю, что она делала бы с такого рода информацией. Мне даже не разрешили сказать ей, в каком военном подразделении я служу.

Фон Линден усадил меня рядом с мисс Пенн, подальше от стола, где, как предполагалось, я работала. Энгель, как подчиненная, осталась стоять. Мисс Пенн предложила сигарету фон Линдену, который с презрением от нее отмахнулся.

— Можно? — спросила она, и когда он из вежливости пожал плечами, журналистка взяла одну сигарету себе и предложила еще одну мне. Руку на отсечение даю, Энгель была бы не прочь покурить.

— Тысяча благодарностей, — сказала я. Фон Линден не отреагировал. О, мой дорогой Гауптштурмфюрер! Какой же вы ублюдок!

Она подкурила сигарету и на своем бойком, простеньком французском объявила:

— Я не хочу тратить свое время, слушая всякую пропаганду. За время работы я достаточно об этом узнала. Буду с вами откровенна — я ищу истину. Же шерше ля верите⁴⁵.

— У вас ужасный акцент, — ответила я, тоже по-французски. — Не могли бы вы повторить на английском?

Она повторила — не приняв это за оскорбление, очень серьезно, выдыхая клубы дыма:

— Я ищу правду⁴⁶.

Чертовски хорошо, что он позволил мне взять сигарету, потом что в ином случае не знаю, как бы мне удалось скрыть тот факт, что каждый из нас готов выложить ей свою собственную ЧЕРТОВУ ВЕРСИЮ ЛЖИ.

— Истину, — по-английски уточнила я.

— Истину, — согласилась она.

Энгель прибежала на помощь, поднося блюдце (вместо пепельницы). Я выкурила всю сигарету за пять-шесть глубоких затяжек, придумывая ответ.

— Правда, — произнесла я по-английски и выдохнула все до последней молекулы никотина и кислорода из легких. — Истина — дочь времени, а не власти. Прежде всего, она — это и есть вы. — Признаюсь, я немного косноязычна. — Верити! Ведь я — ее душа. — Я расхохоталась до того сильно, что Гауптштурмфюреру пришлось покашлять, чтобы напомнить мне о самоконтроле. — Я — душа истины, — повторила я. — Je suis l’ésprit de vérité⁴⁷.

Джорджия Пенн сквозь табачный туман любезно передала мне то, что осталось от ее сигареты.

— Ну, слава богу, — по-матерински сказала она. — Значит, я могу верить в то, что вы будете предельно честны, отвечая на вопросы... — Она оглянулась на фон Линдена. — Вы знаете, как называют это место?

Я вздернула брови, пожав плечами.

— Шато де Борро, — сказала она. Я снова рассмеялась, пожалуй, слишком громко, скрестила ноги и уставилась на запястья.

(Как видите, это каламбур — Шато де Бордо, Шато де Борро — Замок Бордо, Замок Палачей.)

— Нет, о таком я не слышала, — призналась я. Действительно не слышала, возможно, потому что большую часть времени была в изоляции. Теперь понимаете, насколько отвлечена я была, что даже не додумалась до этого сама? — Что ж, как видите, моя голова все еще на месте.

Она секунду внимательно на меня смотрела — всего секунду. Я натянула юбку на колени. Затем она деловито достала блокнот и ручку, пока бледный мальчик-на-побегушках-у-Гестапо не старше двенадцати лет наливал коньяк (КОНЬЯК!) для троих (всего для ТРОИХ — ф.Л., Дж.П. и МЕНЯ — не для Энгель) из хрустального графина в бокалы размером с мою голову.

В этот самый момент я стала до того недоверчивой к каждому в этой комнате, что даже не могла вспомнить, что должна была сказать. «Алиби, алиби», — крутилось у меня в голове. Что-то не так, я не понимаю, что происходит, он хочет усыпить мою бдительность, это новая уловка. Интересно, а нас подслушивают? И почему они разожгли огонь, а не включили люстру? Говорящий какаду тоже причастен?

Погодите, погодите, погодите! Что еще им от меня нужно? Я РАССКАЗАЛА ГЕСТАПО ВСЕ, ЧТО ЗНАЛА. Я неделями выкладывала им информацию. Соберись, тряпка, ты Уоллес⁴⁸ и Стюарт⁴⁹!

Вот тут я затушила сигарету о собственную ладонь. Никто не заметил.

К черту правду, яростно сказала я сама себе. Я хочу еще одну неделю. Еще неделю, и я ее получу.

Я спросила, не могли бы мы беседовать на английском; казалось естественнее говорить с американкой по-английски, а поскольку Энгель могла переводить, Гауптштурмфюрер не возражал. Поэтому теперь дело было за мной — нужно устроить им шоу.

Он не хочет, чтобы я рассказывала ей про коды, которые я ему выдала — особенно стоит умолчать те, хм, особенные обстоятельства, когда я была на грани смерти и буквально выкашливала их — и про то, что одиннадцать кодов были обнаружены в Лизандере Мэдди, сгоревшем во время аварии. (Во время пыток они показывали мне фото. Часть, на которой была изображена кабина пилота, показали позже. Думаю, это стоит упомянуть, не вдаваясь в детали.) Я не до конца понимаю логику того, что можно или нельзя рассказывать для американского радио, поскольку, если постараться, она могла у любого в Ормэ узнать про эти уничтоженные коды, однако, скорее всего, Британская Разведка еще не знает об этом и Гестапо просто играют в радиоигры, пытаясь воспроизвести взломанные коды и частоты с помощью одного из захваченных ранее набора шифров.

(Думаю, я должна была написать про эти фотографии, да только я не могла — буквально не могла — их показывали в те дни, когда у меня не было бумаги. А сейчас уже поздно.)

Я рассказала, что была радисткой, высадилась здесь с парашютом в гражданской одежде, чтобы не привлекать внимания, и была поймана из-за культурологической оплошности — мы немного поболтали о трудностях бытия иностранца и попытках приспособиться к французской повседневности. Энгель с умным видом кивала в знак согласия, но не потому, что слушала меня, а потому, что так делал фон Линден.

Ох, сколь странной была эта война, мирабиле дикту⁵⁰ — крошечный шотландский радио-набор на ножках, то есть радист, все еще залечивает маленькие, скрытые, неприятные краткие замыкания, случившиеся во время нечеловеческих пыток — все еще умеющая держать лицо, сидит под венецианской люстрой с американкой Пенн, немкой Энгель и фон Линденом, попивая коньяк и обмениваясь жалобами на французском!

Однако ситуация производила правильное впечатление — мы все нашли общую тему.

Затем Пенн отметила, что английскому Энгель, должно быть, обучалась где-то на среднем западе, из-за чего на долгий момент мы все лишились дара речи. Энгель призналась, что в течение года была студенткой Университета Чикаго (где изучала ХИМИЮ. Не думаю, что когда-либо встречала настолько впустую потраченный талант.) Пенн попыталась заставить ее сыграть в Узнавание, но единственным человеком, с которым они обе были знакомы, оказался Генри Форд, которого Энгель встретила на благотворительном ужине. Американские знакомые Энгель сплошь были респектабельными про-немцами, в отличие от знакомых Пенн. Они пребывали в Чикаго в разное время — Пенн обосновалась в Европе с начала тридцатых годов.

Фрёйлин Анна Энгель, Ж-Т — Женщина-тайна

Мы рассмотрели переведенные мною расписания автобусов и повосхищались автоматической ручкой Монблан фон Линдена, которой я писала. Пенн спросила, волнуюсь ли я на счет предстоящего «суда».

— Это всего лишь формальность. — Я не смогла справиться с жестокостью внутри себя. — Меня застрелят. — В конце концов, она просила быть честной. — Я военный агент, пойманный на вражеской территории в гражданской одежде. То есть шпион. Даже Женевская конвенция не в силах защитить меня.

Какое-то время она молчала.

— Идет война, — добавила я, напоминая ей.

— Да. — Она сделала какие-то пометки в блокноте. — Что ж, вы очень храбры.

КАКАЯ ЧУШЬ!

— Что можете сказать от имени других заключенных?

— Мы не часто видим друг друга. — Вот тут пришлось изворачиваться. — Точнее, не часто говорим. — Я видела их, к тому же слишком часто. — Вам провели экскурсию?

Она кивнула.

— Здесь очень мило. Во всех комнатах чистое постельное белье. Правда, слегка по-спартански.

— И отапливают хорошо, — желчно сказала я. — Это здание было отелем. Ни должного тебе подземелья, ни сырости, ни страдающих от артрита.

Должно быть, они показали ей комнаты, в которых жили дневальные — может, даже посадили туда несколько заключенных в качестве манекенов. Гестапо оборудовали первый этаж и два мезонина для собственного проживания и кабинетов, и эта часть здания поддерживалась в прекрасном состоянии. Настоящих узников держали на трех верхних этажах. Когда ты как минимум в сорока футах над землей, сбежать в разы тяжелее.

Пенн выглядела удовлетворенной. Она судорожно улыбнулась фон Линдену и сказала по-немецки «Спасибо вам» — очень авторитетно и формально, затем на французском продолжила выражать ему благодарность за столь уникальную и необычную возможность. Думаю, она и у него взяла интервью, отдельно от меня.

Затем она наклонилась ко мне и доверительным тоном спросила:

— Могу я чем-то вам помочь? Прислать вам что-нибудь, какую-то мелочь? Для женщин?

Я ответила, что нет необходимости. С этим у меня не было проблем, к тому же все равно они все отберут. Так ведь? Я не знала. Согласно Женевской конвенции, военнопленным разрешалось отправлять разные полезные вещи — сигареты, зубные щетки, фруктовые кексы со спрятанными в них ножовками. Но, как я только что заметила, Женевская конвенция не имела ко мне ни единого отношения. «Ночь и Туман», туман и ночь. Брррр. Насколько знает Джорджия Пенн, у меня нет имени. Кому она будет слать посылки?

Она переспросила.

— Вы не?..

Это был довольно необычный разговор, как вы могли подумать — мы обе говорили шифрами. Не военными, не шифрами разведки или Сопротивления — обычными женскими шифрами.

— У вас нет?..

Уверена, Энгель была в состоянии заполнить пробелы.

«— Могу я отправить вам женские мелочи (прокладки)?

— Нет, спасибо, у меня нет (месячных).

— Вы не (беременны)? Вас не (насиловали)?»

Насилие. Вот что они сделали бы, будь у меня менструации. В любом случае, формально говоря, меня не насиловали.

Нет, у меня просто наступила менопауза.

Циклов не было с тех пор, как я покинула Англию. Думаю, мой организм просто выключился за те первые три недели. Теперь он выполнял лишь базовые функции. Он прекрасно знал, что больше никогда не будет использоваться для репродуктивных целей. Я ведь просто ходячий набор кодов.

Пенн пожала плечами и кивнула, скептически поджав губы и приподняв брови. Своей манерностью она напоминала жену преуспевающего фермера.

— Что ж, ты не выглядишь слишком здоровой, — сказала она мне.

Я выглядела так, словно только выписалась из здравницы после проигранной долгой борьбы с чахоткой. Голод и лишение сна оставляют видимые следы, ИДИОТЫ.

— Я солнца не видела шесть недель, — сказала я. — Но иногда погода почти такая же, как дома.

— Это очень мило, — протянула она. — Приятно видеть, что они так хорошо обращаются с заключенными.

И вдруг, одним резким жестом, она выплеснула весь свой коньяк — нетронутый, полный стакан — в мой стакан.

Я вылила в себя все содержимое одним махом, как моряк, прежде чем они успели бы отобрать у меня выпивку, и остаток дня провела в борьбе с тошнотой.

—

Знаете, что он сделал прошлой ночью — то есть фон Линден — пришел и стал в дверях моей камеры после того, как закончил работать, и спросил, читала ли я Гете. Он разжевывал идею, что я могу купить себе время ценой частей души и интересовался, не ассоциирую ли я себя с Фаустом. Не что иное, как заумные литературные дискуссии с хозяином-тираном в ожидании казни.

Когда он уходил, я сказала ему «Je vous souhaite une bonne nuit» — «Доброй ночи» — не потому, что желала ему доброй ночи, а потому, что именно это говорил немецкий офицер своему неуступчивому хозяину из пассивного сопротивления каждую ночь в «Молчании моря» — трактате о галльской непокорности и литературном духе французского Сопротивления. Одна француженка, с которой я тренировалась, подарила мне экземпляр книги, ровно после того, как ее привезли с поля боя в конце прошлого года. Я подумала, что фон Линден тоже мог читать ее, руководствуясь принципом «Знай врага в лицо» (он очень начитанный). Но, кажется, он не узнал цитату.

Энгель рассказала мне, чем он занимался до войны. Он был ректором лучшей школы для мальчиков в Берлине.

Директор школы! К тому же у него была дочь. Она в безопасности, в школе, в Швейцарии, нейтральной Швейцарии, где никакие бомбардировщики союзных сил не рассекают небо по ночам. Могу смело утверждать, что она ходит не в мою школу. Мою закрыли ровно перед тем, как началась война, когда большинство английских и французских учеников забрали оттуда, и именно поэтому мне пришлось поступить в университет немного раньше.

Дочь фон Линдена немного младше меня. Теперь я понимаю, почему он так отстраненно относится к своей работе.

Однако я все еще не уверена, есть ли у него душа. Любой немецкий ублюдок с нетронутой женилкой может зачать дочь. Да и садистов-директоров немало.

Господи, зачем я делаю это? Снова и снова... МОИ КУРИНЫЕ МОЗГИ. ОН УВИДИТ ВСЕ, ЧТО Я НАПИСАЛА.

Ормэ, 21 ноября 1943

Энгель, благослови ее Господь, когда переводила для фон Линдена, пропустила последние несколько параграфов, которые я написала вчера. Думаю, она это сделала, руководствуясь инстинктом самосохранения, а не из-за благих намерений ко мне. В конце концов, кто-то да обнаружит, какая она болтуха, но когда я пытаюсь ее подставить, она вдруг резко начинает думать. (Некоторое время назад она пожаловалась фон Линдену, что я прекрасно знаю, как делать метрические преобразования, и только притворяюсь тупицей, чтобы поиздеваться над ней. Но в действительности она умеет делать это лучше, чем я.)

Вместе с дополнительной неделей я получила новый запас бумаги. Нотные листы, безусловно, неправедно нажитая добыча Замка Палачей — множество популярных песен последнего десятилетия и несколько произведений французских композиторов для флейты и фортепиано. Обратные стороны тех, что для флейты, пусты, поэтому бумага у меня снова в достатке. Я немного устала от бланков рецептов. Однако мы все еще их используем для другой работы.

Административные формальности военного времени

Придется сокращать. Я не могу писать достаточно быстро.

Отдел спецопераций заприметил Мэдди еще до того, как она про него узнала. Примерно в то же время где-то на юге Англии снова начал летать Джейми, а по возвращении в Манчестер Мэдди отправили на курс обучения ночным полетам. Она ухватилась за этот шанс. Привыкнув к тому, что она всегда была единственной девушкой, для нее не стало удивлением то, что среди пилотов манчестерской филии ВВТ было лишь две других женщины.

Остальные участники тренировок были либо пилотами бомбардировщиков, либо штурманами. Обычно пилоты-перевозчики не летали по ночам. Фактически, Мэдди не летала ночью с тех самых пор, как получила лицензию, и потому ей было тяжело тренироваться. С 1940 года мы не переводили часы на летнее время, в результате чего целый месяц до полуночи практически не темнеет. Так или иначе, летом 1942 года Мэдди не могла пользоваться своим правом ночных полетов, поэтому даже не мечтала об этом. Она была занята — тринадцать дней полетов и два дня выходных, при любой погоде, и к тому же было столь много бесполезных административных формальностей и просчетов, из-за которых все ночные тренировки становились бессмысленными.

Ее научили прыгать с парашютом — абсолютно случайный и, по-видимому, бесполезный навык. Мэдди тренировалась не так, как тренируются десантники — ее учили управлять самолетом, пока из него выпрыгивают люди. Для тренировок использовали бомбардировщики Уитли, которыми Мэдди до этого прежде не управляла, и взлетали они с ее родного аэродрома. Ничего не казалось странным, пока ее не попросили быть вторым пилотом, когда я совершала свой первый прыжок над низкими холмами Чешира (в этот момент у меня не было другого выхода, кроме как вычеркнуть боязнь высоты из списка собственных страхов). Мэдди, конечно же, не ожидала меня увидеть и была слишком проницательной, чтобы считать это совпадением. Она узнала меня сразу же, как мы взобрались на борт — несмотря на то, что мои волосы были туго стянуты лентой на затылке, как у наездницы пони (в противном случае они бы разметались внутри того душного маленького шлема, из-за которого складывалось впечатление, что мы головой застряли в рождественском кексе). Мэдди отлично соображала, чтобы скрыть удивление или тот факт, что она меня узнала. Ей сказали, кем была та группа — или кем не была — шесть человек, двое из которых — женщины — прыгнули из самолета первыми.

Нам точно так же не разрешали разговаривать с пилотами. На той неделе я совершила три прыжка — на один меньше, чем положено мужчинам, и нас заставляли прыгать первыми. Не знаю, связано ли это с тем, что мы считаемся благоразумнее, чем мужчины, или храбрее, или более гибкими, а возможно, просто чаще выживали, в следствие чего не приходилось тратить дополнительное горючее или парашюты. Во всяком случае, Мэдди дважды встречалась со мной в воздухе, но ни разу даже не поздоровалась.

Мне довелось наблюдать за ее полетами. Знаете, я ей завидовала. Завидовала простоте ее работы, ее прямолинейному характеру, ее духовной чистоте — Управляй самолетом, Мэдди. Ей нужно было делать только это. Никакого чувства вины, никакой моральной дилеммы, никаких аргументов или страданий — да, это было опасно, но она всегда знала, с чем может столкнуться. Я завидовала еще и потому, что она сама выбрала себе работу и занималась тем, что ей нравилось. Не думаю, что я знала, чем «хотела» заниматься, поэтому меня избрали, не давая право выбора. Слава и честь быть избранной. Только вот свободной воле здесь не место.

Тринадцать дней полетов и два дня выходных. Не зная, когда в следующий раз удастся поесть или где проведет ночь. Никакой общественной жизни — лишь моменты, время от времени, неожиданные и непредвиденные, уединенной радости — в одиночестве в небе во время полета, на высоте четырех тысяч футов над Чевиот-Хиллс, Фенскими болотами или Валлийской маркой, или приветственно опускаясь ниже при виде летящего мимо Спитфайра.

Вместе с Томом в качестве второго пилота (она была старше его на сто часов полетов) она переправляла Хадсон на аэродром Специальных Операций КВС. Когда управляешь Хадсоном, тебе просто необходим второй пилот. Лунная Эскадрилья использовала их для ночных прыжков с парашютом, поскольку Хадсоны были больше Лиззи и не настолько пригодные для коротких посадок. Иногда их используют для перевозки большого количества пассажиров. Мэдди приходилось летать на других бомбардировщиках с двумя двигателями (вроде Уитли), но на Хадсоне — никогда, поэтому она задела хвост при посадке. После она долго изучала хвостовое колесо в поисках причины аварии с тремя членами местного наземного экипажа (которые решили, что все было вполне исправно). Когда они с Томом наконец дошли до Операторской, чтобы получить подписи о переправке, парень-радист вежливо попросил Мэдди:

— Вам нужно пройти в комнату для допросов в Коттедже на несколько минут, если не сложно. Они прислали водителя. Ваш второй пилот подождет здесь.

Это объяснялось тем, что Коттедж находился далеко вне доступа, даже для людей, приземляющихся на большом аэродроме по законным делам. Но, конечно же, Мэдди уже бывала там раньше.

Она тяжело вздохнула. Военный трибунал? Вряд ли, это была лишь неудачная посадка. Том преданно ее поддерживал, пока они говорили об этом с наземным экипажем, и Министерство Авиации разобрал бы смех, подай она Отчет об Аварии. Ее под трибунал отдадут только за то, что она тратит их время. Ох, подумалось ей, что же я наделала на этот раз?

Умная и очаровательная девушка из медчасти йоменского полка, совершавшая перевозки для Лунной Эскадрильи, не задала Мэдди ни единого вопроса. Ее учили ни о чем не спрашивать пассажиров.

Не было в Коттедже более суровой и запретной комнаты, чем зал для допросов (знаю не понаслышке). В прошлом (более двухсот лет назад) это была прачечная, если исходить из известковых стен и большого слива в полу по центру комнаты, с электрокамином в качестве единственного источника тепла. И в этом логове тигра Мэдди ждал не кто иной, как наш милый друг — офицер английской разведки с псевдонимом. Думаю, вы захотите выбить из меня этот псевдоним, но это довольно бессмысленно — сейчас он может быть каким угодно другим. Он больше не пользовался им, когда беседовал с Джейми в начале 1942 года, и уж точно забыл о нем, загнав Мэдди в угол прачечной.

Его очки нельзя было перепутать ни с чьими другими, поэтому Мэдди тут же его узнала, но ситуация показалась ей столь подозрительной, что она даже через порог не переступила. Он, небрежно прислонившись к ветхой столешнице, которая составляла единственный предмет мебели в комнате, растирал руки у электрокамина.

— Офицер Бродэтт! — Мужчина был ею очарован. — Ужасно жаль, что наша встреча произошла при таких обстоятельствах. Но, как ты знаешь, о таком не предупреждают заранее.

Мэдди уставилась на него. Она чувствовала себя словно Красная Шапочка, глядящая на Волка в Бабушкиной постели. «Какие большие у тебя глаза!»

— Входи, — пригласил он. — Давай присядем.

Там был стул, даже два стула, выставленных перед обогревателем. Мэдди видела, что все умышленно было сделано так, чтобы встреча казалась неформальной и уютной, насколько можно было обустроить это в столь мрачной комнатушке. Она снова сглотнула и села, собираясь с духом, чтобы в конце концов хоть что-нибудь ответить.

— У меня проблемы?

Он не рассмеялся. Вместо этого, присев рядом с ней, облокотился на колени и тревожно потер лоб. Затем резко сказал:

— Нет, совсем нет. У меня для тебя есть работа.

Мэдди отшатнулась.

— Только если ты захочешь.

— Нет. — Она глубоко вдохнула. — Я не могу делать такое.

На этот раз он рассмеялся коротким и тихим сочувствующим смешком.

— Можешь. Это обычные перевозки по воздуху. Никаких интриг.

Она окинула его полным скептицизма взглядом.

— Это не значит, что все изменится для тебя, — сказал он. — Никаких специальных миссий на континенте.

На лице Мэдди появилась тень улыбки.

— Редкие ночные приземления и придется быть готовой, как только ты нам понадобишься. Предварительных уведомлений об этих рейсах не будет.

— Для чего все это? — спросила Мэдди.

— Некоторым нашим людям нужен быстрый и действенный личный транспорт — для поездок по необходимости, туда и назад за одну ночь, без возни с талонами на горючее, лимитов скорости на государственных дорогах или до странности неудобного расписания поездов. Без риска быть узнанными на платформе железнодорожной станции или через окно автомобиля на светофоре. Это ведь имеет смысл?

Мэдди кивнула.

— Ты опытный пилот, отлично ориентирующийся в пространстве, очень смышленая и чрезвычайно сдержанная. Да, есть множество мужчин, и даже несколько женщин с лучшей квалификацией, но, по-моему, ни один из них не подходит для подобных перевозок. Запомни мое имя. Ты хорошо знаешь, как здесь все устроено, но должна молчать об этом до тех пор, пока за тобой не пошлют. Если будет задание, ты получишь извещение самым простым способом — через доску извещений ВВТ. Лист С, секретный, с обязательным отчетом. Ты не будешь знать ничего о мужчинах или женщинах, которых будешь перевозить. А с большинством аэродромов ты уже знакома.

Ему действительно было очень сложно сопротивляться. Или, быть может, Мэдди просто не могла отказаться от возможности полетать.

— Я согласна, — решительно сказала она. — Согласна.

— Скажи своему второму пилоту, что в прошлый раз ты забыла здесь продовольственные купоны, а мы их тебе вернули...

Он полистал папку, окинул взглядом какой-то лист на расстоянии вытянутой руки, затем со вздохом сунул его обратно и нацепил тяжелые очки на нос.

— Старею, — извинился он. — Теперь и издали не вижу! Ах, вот они.

Он снова пролистал страницы и показал Мэдди купоны. У нее внутри все перевернулось. Она никогда не узнает, как он их заполучил.

Он передал их ей.

— Объясни ему, что тебя сюда вызвали, чтобы их вернуть, и прочитали тебе лекцию о том, что с личными бумагами нужно быть очень осторожной.

— Что ж, с радостью в дальнейшем буду более осторожна, — яростно ответила она ему.

—

Господи, какой ужас, мне нужно остановиться, пока я не прекращу плакать, иначе весь лист превратится в неразборчивую мазню.

прости, прости, прости…

Ормэ, 22 ноября 1943

Лист С ВВТ (секретный)

Поначалу все было так, как он и обещал, — жизнь Мэдди едва ли изменилась. В течение шести недель не было никаких вестей. А затем дважды в неделю она стала получать листы с маркировкой «С», обозначенные ее позывным — просто оповещение о том, что для нее есть «работа». Единственное отличие этой работы от привычных воздушных перевозок заключалось в том, что ее пассажиры были далеко не пилотами.

Далее последовали специальные полеты, которые стали регулярными, но не частыми. Раз в шесть недель или около того. И каждый из них был прозаично скучным. Для перевозок Мэдди вернули к маленьким тренировочным и бывшим гражданским самолетам с открытой кабиной пилота вроде Медведки или Большой Гарпии. За исключением редких ночных посадок, Мэдди не находила в этой работе ничего сложного.

Незабываемым стал один полет на Лизандере, поскольку ее пассажир путешествовал с двумя телохранителями. Пилота Лизандера от пассажиров отделяла бронированная перегородка с окошком размером в лист бумаги, через которое можно было передавать записки, кофе или поцелуи, но, закрыв ее, можно было отгородиться, чтобы не пристрелили пилота. Убив пилота, вы быстрее долетите разве что вниз, прямо в Лизандере, поскольку вряд ли сможете им управлять.

Мэдди благополучно отделилась от своего предполагаемого убийцы, если он, конечно, являлся таковым. Она никогда не была до конца уверена, путешествовал ли пассажир под стражей или же под защитой. Так или иначе, троим рослым мужчинам приходилось ютиться в хвосте Лизандера.

И, наконец, там оказалась я. Мэдди вызвали прямо посреди столь уютного полуночного какао в доме ее бабушки с дедушкой в Стокпорте — офицер позвонил Мэдди и попросил ее этой же ночью полететь на один аэродром, подобрать кое-кого и доставить на другой, при том как можно скорее. Куда следовать — не телефонный разговор, поэтому ей сообщат это по прибытии в Оаквэй.

Был сентябрь, год назад, стояла потрясающе ясная и безветренная ночь — лучшая летная погода, которую когда-либо видела Мэдди. Ей едва ли приходилось управлять Большой Гарпией, лишь указывать той на темные южные холмы. К тому времени как она добралась до первого аэродрома, взошла огромная, изрытая кратерами луна, и Мэдди прибыла незадолго до того, как улетела местная эскадрилья. Она как раз подъезжала к главному офису, как начали взлетать новехонькие Ланкастеры. Помятая Гарпия покачнулась в вихре ветра, созданном их взлетом, словно курица среди стаи серых цапель — каждый размером в три размаха крыльев Гарпии, с двигателем в четыре раза тяжелее, баками с дополнительным топливом и грузом взрывчатки, который доставят для мстительного разрушения фабрик и железнодорожных путей в Эссене. Мэдди направила свой крошечный самолет к козырьку у офиса и остановилась в ожидании, не заглушая двигатель. Так ей велели.

Ланкастеры промчались мимо. Мэдди наблюдала за ними, прижавшись носом к стеклу, и потому не заметила, как открылась пассажирская дверь. Наземный экипаж, низко надвинув на лоб кепки и скрываясь в тени крыльев, помог пассажиру забраться в самолет и пристегнуться. Багажа у того не было, за исключением незаменимого противогаза в сумке; имени пассажира, как всегда, Мэдди не сообщили. Она видела очертания островерхой кепки ЖВВС и чувствовала, что пассажир был на взводе, натянутый, подобно струне, от волнения, но Мэдди и в голову не могло прийти, что она может знать этого человека. Как и водителю УСО, ей был дан приказ не задавать вопросов. Сквозь мурлыканье двигателей она прокричала инструкции на случай экстренной посадки и расположение аптечки.

Оказавшись в воздухе, Мэдди не инициировала разговор — только не с особыми пассажирами. Отметить, насколько великолепен в лунном свете черный и местами серебристый ландшафт впереди них, она тоже не могла, поскольку знала, что эту персону перевозили ночью для того, чтоб она не догадалась, куда направляется. Пассажирка ахнула, когда Мэдди отстегнула пистолет Верея от ее сидения.

— Не беспокойтесь, — крикнула Мэдди, — это всего лишь ракетница! У меня нет радио. Вспышка даст им знать, что мы уже здесь, если они еще не услышали звук двигателя, и немного осветит нам путь.

Однако Мэдди не пришлось давать залп, поскольку, минуту-другую покружив над полем, они заметили вспыхнувшие фонари посадочной полосы, и Мэдди пошла на снижение.

Это была простая посадка. Но не успел самолет полностью остановиться, а двигатели умолкнуть, как пассажирка наклонилась и чмокнула Мэдди в щеку, чем очень ее напугала.

— Спасибо. Ты замечательная! — Наземный экипаж уже открыл пассажирскую дверь.

— Ты должна была сказать мне, что это ты! — закричала Мэдди, когда ее подруга собралась было исчезнуть в ночи.

— Не хотела напугать тебя прямо в воздухе! — Квини по привычке коснулась волос, чтобы убедиться, что прическа в порядке, и, словно газель, выпрыгнула из самолета на асфальт. — Я все еще не привыкла к полетам, и мне не приходилось делать это ночью. Прости!

На мгновение она снова склонилась к кабине — Мэдди видела, как к ним приближается несколько фигур. Было почти два часа ночи.

— Пожелай мне удачи, — взмолилась Квини. — Это мое первое задание.

— Удачи!

— Увидимся, когда я закончу. Ты заберешь меня домой. — Квини исчезла среди сопровождающих ее людей.

Мэдди выделили собственную комнатушку во все более привычном с каждым днем Коттедже. Было странно не знать, что происходит. Едва она успела задремать, как ее тут же разбудил гул вернувшихся из Франции Лизандеров с трофеями в виде подбитого американского летчика, французских министров, ящика шампанского и шестнадцати флаконов Шанель №5.

Мэдди и не узнала бы о духах, если бы все не были такими необычайно энергичными, вероятнее всего, в ожидании завтрака с шампанским. (Мэдди, планируя вылететь на рассвете, благоразумно не стала пить шампанское). Квини была довольной, словно кошка, и сияла от успеха. Она выглядела так, словно только что выиграла золотую медаль на Олимпийских Играх. Командир эскадрильи подарил по флакону духов каждой женщине, которой посчастливилось быть на аэродроме, включая девчушку из Земледельческой Армии, которая приехала на велосипеде с тремя дюжинами яиц неизвестного происхождения и шестью пинтами молока для «свободоносного» завтрака.

Свобода, ох, свобода. Даже при таком дефиците и мраке, бомбардировках и правилах и столь серой обыденности достаточно пересечь Ла-Манш, и ты свободен. Как просто и в то же время удивительно, что никто во Франции не живет без страха и подозрений. И я говорю не о страхе перед смертью в огне. Я о том коварном, деморализующем страхе предательства, вероломства, жестокости и молчания. Не иметь возможности доверять собственному соседу или девушке, которая приносит тебе яйца. И это всего в двадцати одной миле от Дувра. Что бы вы предпочли — неиссякаемый запас Шанель №5 или свободу?

На самом деле, это глупый вопрос. Я дошла до той точки, когда мне неизбежно придется рассказать о себе накануне Ормэ. А я не хочу.

Я просто хочу летать, летать в лунном свете. Около пяти минут, пока за соседней дверью наступило затишье, я думала о том, как летала с Мэдди, и уснула. Мне снилась полная луна, но зеленая, ярко-зеленая, и мне казалось, будто мы на сцене, в центре внимания. Но, конечно же, свет на сцене белый, а не зеленый — холодный и яркий. А этот цветом походил на ликер Шартрез, на Зеленый Луч, а я все продолжала думать — как мне удалось сбежать? Не могла вспомнить, как мне удалось выбраться из Ормэ. Но это было неважно, ведь я направлялась домой, сидя в Большой Гарпии Мэдди, в безопасности, а сама Мэдди уверенно управляла самолетом в молчаливом небе, освещенном зеленой луной.

Боже, я устала. Снова выстрелила себе в ногу и вынуждена жалеть об этом. Меня все равно заставили работать за неимением людей, которые бы присматривали за мной. Еще не решила, хорошо это или плохо, поскольку не возражаю против бесчисленного количества бумаги, но сегодня я пропустила свою порцию капустного супа, да и поспать мне не удавалось уже несколько ночей к ряду. (Как же я хочу, чтоб они закончили с этой несчастной француженкой. Она все равно ничего им не скажет.)

Так случилось, что, когда этим утром привели меня, бедная Фрёйлин Энгель сидела за столом спиной к двери, деловито перебирая мои бесчисленные бланки рецептов, и я решила напугать ее, взревев командным голосом «Ахтунг, Анна Энгель! Хайль Гитлер!». Она подорвалась с места и вытянулась в приветствии, едва не вывихнув плечо. Никогда не видела ее такой бледной. Она тут же пришла в себя и отвесила мне звонкую оплеуху, сбив с ног. Когда Тибо поднял меня, она ударила еще раз. Воу, воу, воу, воу, моя челюсть. Думаю, больше подставных интервью не предвидится.

Я так и не решила, стоило ли оно того. Забавная ситуация, но единственное, чего я добилась на этот раз, — совершенно неожиданного сговора между Энгель и Тибо.

Я что, называла их Лорел и Харди⁵¹? Да они чертовы Ромео и Джульетта. Пример флирта мелких гестаповских сошек:

Она: О, вы такой сильный и мужественный, Мсье Тибо. И вяжете такие надежные узлы.

Он: Это еще ничего. Глядите, я свяжу их так крепко, что вы не сможете развязать. Попробуйте.

Она: И правда, не получается. Ох, затяните их потуже.

Он: Дорогая, ваше желание для меня закон.

Но именно мои лодыжки, мои, а не ее, он связывает столь туго и с таким мужским шармом.

Она: Придется завтра утром вызвать вас, чтоб вы снова помогли мне.

Он: Нужно перекрестить шнуры и связать их сзади...

Я: Писк! Писк!

Она: Заткнись и пиши, визжащий кусок шотландского дерьма.

На самом деле, она сказала не совсем это. Но общий посыл вы уловили.

Что-то произошло. Они немного ускорились — и не только со мной. Стали безжалостнее с заключенными Сопротивления. Может быть, проверка? Визит таинственного босса фон Линдена, ужасающего штурмбанфюрера СС Фербера (одной мне он представляется с рогами и хвостом?). Возможно, он делает доклад о работе фон Линдена; это объяснило бы тот факт, что фон Линден ринулся приводить в порядок бумаги. Пытается казаться лучше, чем он есть.

Отчаянно пытаюсь выстроить мысли в последовательном порядке. Я жутко устала и (может, я излишне драматична?) «истощена от голода» — на самом деле я не уверена, что от голода, но очень хочется есть и голова кружится (после ситуации с коньяком мне больше не давали аспирина). Возможно, у меня сотрясение мозга после Энгель. Нужно постараться составить список того, о чем необходимо упомянуть.

В тот день в Глазго стояла до того мерзкая погода, что никто не рискнул взлететь. Я вернулась на поезде, а Мэдди пришлось ждать, пока разойдутся облака. Глазго еще было что мне предъявить, поэтому мне пришлось вернуться

Февраль 43 Оаквэй Глазго Кому какое дело? Март — пять полетов, разных, все на юге Англии, два ночных полета в апреле — Ох —

Спецоперации КВС

На поезде я ездила даже чаще, чем летала. А Мэдди, помимо меня, перевозила и других людей, которые, с высокой вероятностью, выполняли абсолютно другую работу. Но рейсы, которые я только что упомянула, входили в число полетов с ней. Пятнадцать за шесть месяцев. Мэдди воспринимала секретность происходящего серьезнее моего — я никогда не была уверена в том, насколько много она знает. (Как оказалось, не так уж много. Она просто искренне придавала этому много значения. В конце концов, она начинала работать в качестве секретаря особого назначения.)

В ту ночь, в апреле этого года, нам пришлось вернуться на тот аэродром — секретный — с которого взлетала Лунная Эскадрилья, направляясь во Францию. Мэдди была в курсе их дел, какое-то время ей доверяли, ее принимали, а в тот вечер даже пригласили на ужин. Однако бедняжка Квини осталась без вечери, как обычно утянутая прочь привычной компанией. (В действительности, моя шайка состояла из трех человек, включая моего поклонника сержанта армии КВС, также известного как Телохранитель и Главный Сосискожар Коттеджа, но эти несколько человек казались настоящей толпой, потому что были в разы крупнее тебя и никогда не говорили, куда направляются.) У Квини была маленькая сумка для путешествий, которую она оставила у Мэдди, и по собственному опыту зная, что увидит подругу не ранее завтрашнего утра, Мэдди отправилась на ужин с пилотами.

Знаете, она не часто решалась на такое — раз в сезон, не более, а в этот раз согласилась, потому что там был Джейми. На самом деле он собирался в командировку той ночью, как они называли это «операция двойных Лизандеров» — два пилота на двух самолетах в одном поле. С ними взлетал третий самолет, пользуясь преимуществом, данным луной, но он не был частью операции — лишь новый член эскадрильи в своем первом полете во Францию. Он должен был перелететь с ними через Ла-Манш, самостоятельно пересечь границу Франции и, не приземляясь, вернуться обратно.

Этот молодой человек — назовем его Майклом (как самого младшего из ребятишек Дарлинг в сказке про Питера Пэна!) — очень нервничал из-за своих навыков навигации. Как и Джейми, раньше он пилотировал бомбардировщик и рядом с ним всегда сидел штурман, указывающий куда лететь, а за штурвал Лизандера впервые он сел лишь месяц назад. Его коллеги были полны сочувствия, почувствовав это на собственной шкуре. Но не Мэдди.

— Да ты месяц тренировался на Лизандере! — презрительно сказала она. — Святые коврижки, сколько времени это займет? Аппаратура одна и та же, вне зависимости от того, управляешь ты пикирующим бомбардировщиком Барракудой или раздолбанной старой Медведкой, а закрылки вообще автоматические! Легче простого!

Они все уставились на нее.

— Тогда сама и лети во Францию, — сказал Майкл.

— Вот и полечу, — с нотками зависти выпалила она (забыв при этом про зенитные установки и ночные бои).

— Вы только посмотрите, — протянул Джейми, Поббл, Потерявший Пальцы на Ногах, растягивая гласные, чтобы придать шотландский манер своей речи. — Возьмем эту дамочку с собой.

Мэдди показалось, будто ее молнией ударило. Она посмотрела на него и увидела знакомое, едва заметное безумие в глазах Джейми. Она понимала, что не стоит ничего говорить — либо Поббл сам выиграет спор от ее имени, либо она не полетит.

Остальные рассмеялись и коротко ответили. Английский агент УСО, прибывший прошлой ночью, не одобрил происходящего. Летчики лунной эскадрильи, по настоянию кучки легкомысленных лунатиков, подкинули эту идею своему лидеру в качестве предложения. Он явно оказался разочарован, по большей части потому, что Майкл той ночью должен был лететь один.

— Но ведь она не будет помогать ему управлять самолетом с хвоста Лизандера!

— Зато может подсказывать, что делать. Помогать придерживаться курса, если он, конечно, полетит.

Джейми оттолкнул опустевшую тарелку, откинулся на спинку стула, заложив руки за голову, и низко засвистел.

— Оууу! Вы думаете, что она лучше, чем наш Майкл?

Все они, одетые по-граждански, уставились на Мэдди, которая в своей униформе с золотыми крыльями и полосками (к тому времени она уже стала Вторым пилотом) выглядела очень аккуратно и официально. Единственный человек, с которым она осмелилась встретиться взглядом, был агент, которого перебросили туда той ночью. Он покачал головой в молчаливом неодобрении проигравшего, якобы говоря «Я умываю руки».

— Не сомневаюсь, что она первоклассный пилот, — сказал командир эскадрильи.

— Иначе как бы она переправляла все эти Медведки? Позвоните Чертовому английскому офицеру разведки и получите разрешение, — предложил Джейми.

Майкл взволнованно сказал:

— Не считайте это заданием. Мне нужна практика.

— Если это не задание, — ответил командир эскадрильи, — то нет необходимости звонить в Разведку. Вся ответственность ложится на меня.

Мэдди выиграла. Она едва ли верила в такую удачу.

— Я хочу, чтобы это осталось только между нами, — уточнил командир, и все озадаченно начали пожимать плечами, невинно и безразлично. Мэдди плечом к плечу шла с агентом УСО, когда они направились к ожидающему их самолету. Наземный экипаж одарил ее задорными взглядами.

— Майклу снова нужна помощь с ориентированием? — любезно спросил один из них, предлагая ей подняться по лестнице в хвост самолета.

Втайне Мэдди подумала, что Майкл с его тщательно аннотированной картой, на которой была отмечена каждая зенитная установка и навигационные точки на всем пути до Франции и обратно, был счастлив подобно мальчишке с обмазанной джемом мордашкой.

Она сидела в хвосте без карты, однако потрясающий обзор с двух сторон и позади, обзор, которого в обычных обстоятельствах она не имела, с лихвой это компенсировали. Задание у нее все же было — следить за ночными истребителями. Они достигли побережья неподалеку от безжизненных деревень южной Англии. Впереди них огромная золотистая луна отбрасывала голубые блики на кончиках крыльев Лизандеров, едва отличимых от звезд — они подпрыгивали, подмигивали и исчезали из поля зрения Мэдди, однако она все равно знала, где они. Река, меловый карьер, устье в мерцающей ночи — все они были знакомыми ориентирами. А за ними — невероятная, чарующая красота Ла-Манша — мерцающее, бесконечно бегущее вдаль полотно серебристого и синего. Мэдди видела черные силуэты каравана судов внизу. И думала о том, сколько времени понадобится Люфтваффе, чтобы отыскать их.

— Эй, Майкл, — позвала Мэдди через интерком. — Ты же не собираешься лететь во Францию этим маршрутом? Тебе нужно сменить направление и самостоятельно двинуться дальше на юг.

Она услышала поток проклятий из кабины, прежде чем пилот сумел собраться и сменить курс. После чего застенчиво сказал:

— Спасибо, друг.

Спасибо, друг. Мэдди накрыло волной гордости и удовольствия. «Я одна из них, — подумалось ей, — и я лечу во Францию. С таким же успехом это могло быть и моим заданием».

Глубоко внутри нее таились два ужасных, всепоглощающих страха: 1) что их уволят, или 2) отдадут под трибунал. Но она знала, что маршрут Майкла был тщательно спланирован, дабы избежать пушек и аэродромов, а самый опасный момент они пережили, миновав судоходный конвой. Необходимость в военном трибунале отпадет, если они безопасно доберутся домой. В ином случае, что ж, военный трибунал тоже не стал бы проблемой.

Теперь они летели над призрачно-серыми скалами восточной Нормандии. Извилистое русло Сены сияло подобно мотку серебристой нити. Мэдди ахнула, восторгаясь неумышленной красотой реки, и вдруг обнаружила, что льет горькие ребячьи слезы, не только по своему осажденному острову, но и по всей Европе. Как все могло стать столь ужасающим и разваливающимся?

Над Францией царила тьма, столь же кромешная, как и над Британией. Все фонари Европы погасли.

— Гляди! — задыхаясь, воскликнула она в интерком. Майкл заметил это в ту же секунду и резко накренился. Он вошел в поворот, сперва слишком круто, но потом все-таки справился с управлением. Внизу впереди них, сияя словно ярмарка с аттракционами, находился прямоугольник резкого, белого света, озаряющий затуманенный пейзаж.

— Здесь должен быть последний ориентир! — поведал ей Майкл.

— Ориентир! Это аэродром? Забавно, если действующий!

— Нет, — медленно произнес пилот, разворачиваясь для лучшего обзора. — Нет, думаю, это тюрьма. Посмотри, весь периметр освещен. Чтобы поймать любого, кто захочет сбежать.

— Мы точно летим по курсу? — с сомнением спросила Мэдди.

— Это ты мне скажи. — Но произнес он это уверенно. Он просунул свою помеченную карту, а следом и фонарик через окошко в перегородке. — Сильно не высовываемся, — произнес он. — В двадцати милях к востоку должен быть аэродром. Я стараюсь сторониться его. Черта с два мне нужен эскорт.

Соорудив из кителя палатку, Мэдди изучила карту. Насколько она могла судить, Майкл двигался в верном направлении. Яркий тюремный забор был близок к железнодорожному мосту через реку, которая должна была стать ориентиром на обратном пути. Мэдди выключила фонарик и уставилась в окно, ночное зрение пострадало от попыток прочесть карту. Но заметить, что они вернулись, она сумела.

— Тебе не нужна была моя помощь, — сказала она, вернув ему фонарик и карту.

— Я бы последовал за Джейми прямиком к Парижу, если бы ты не напомнила мне повернуть.

— Он же не собирался в Париж, так?

Майкл завистливо ответил:

— Он не в восторге от Эйфелевой башни, но подобрал парочку парижских агентов. Он должен был сесть за чертой города. — Затем, уже спокойнее, добавил: — Но я все равно рад, что ты полетела. Тюрьма сбила меня с толку. Я был так уверен, что следую курсу, а потом...

— Ты и следовал, — сказала Мэдди.

— Я рад, что ты полетела, — повторил Майкл.

Он повторил это в третий раз, когда они приземлились в Англии двумя часами позднее. Лидер эскадрильи, успокоившись, улыбнулся и терпеливо кивнул, приветствуя их по возвращению.

— Нашли дорогу?

— Еще бы, если не считать того, что ориентир оказался проклятой огромной тюрьмой!

Лидер эскадрильи рассмеялся.

— Теперь понимаю, что ты действительно нашел путь. В первый раз это всегда сюрприз. Но доказывает, что ты там был. Или тебе помогли?

— Он справился сам, — правдиво заявила Мэдди. — Буду чрезмерно благодарна, если вы позволите мне идти.

— В апреле в Париж, да?

— Звучит отлично. — Мэдди скучала по Парижу, оккупированному, недоступному, отдаленному.

— Не в этом году! Может быть, в следующем! — Майкл отправился спать, насвистывая. Мэдди шла через темный Коттедж, а в голове крутилась мелодия. Спустя какое-то время она узнала ее — «Последний раз, когда я видел Париж».

Разбор полетов

Было почти четыре часа утра, когда Мэдди, сияя от восторга, вошла в комнату, которую делила с Квини. Она проверила, опущены ли затемняющие шторы, и зажгла свечу, не желая включать свет и будить подругу на случай, если Квини спит. Но кровать Квини оказалась пуста и не разобрана, стеганое покрывало лежало ровным пластом. Маленький чемодан Квини стоял закрытым у подножия кровати, куда Мэдди собственноручно поставила его накануне. Независимо от того, по какому заданию Квини здесь находилась, она все еще была в процессе его выполнения.

Мэдди надела пижаму и закуталась в одеяло до самого подбородка, а разум ее полнился воздухом, лунным светом и серебристой Сеной. Она не могла уснуть.

Квини пришла в половину шестого. Она не думала о том, разбудит ли Мэдди; даже не проверила, опущены ли жалюзи. Она включила свет, поставила чемодан на пустой комод и достала выданную ЖВВС пижаму и расческу. После она уселась перед зеркалом и уставилась на себя.

Мэдди тоже посмотрела на нее. Квини была другая. Волосы собраны как всегда, но без французского шиньона, ее отличительной черты, который был вчера вечером, когда Мэдди уходила. Сейчас же волосы Квини были связаны в тугой пучок на затылке. Не аккуратно. И от этого она выглядела более серо, лицо казалось бледнее. В линии губ появилось что-то жесткое, чего Мэдди никогда раньше не замечала.

Мэдди наблюдала. Квини отложила расческу и медленно сняла мундир ЖВВС. Только спустя несколько мгновений Мэдди поняла, что она осторожничает, а не медлит — двигается аккуратно, будто ей больно распрямить плечи. Она сняла блузу.

Одна рука была сплошь в кровоподтеках, красно-фиолетовых, четких, оставленных большой грубой рукой, которая крепко ухватила ее и долго не отпускала. На шее и плечах красовались такие же отвратные метки. Несколько часов назад кто-то пытался ее задушить.

Она осторожно коснулась шеи и повернула голову, изучая повреждения в маленьком зеркальце на комоде. В комнате было прохладно, и спустя минуту-другую Квини вздохнула и укуталась в хлопковую рубашку от одной из пижам ее мужчин, двигаясь по-прежнему с большой осторожностью. Встав, уже не столь грациозно, она вытянула все шпильки из прически. Сноровистым движением руки стерла бежевую губную помаду. И вдруг стала выглядеть более похожей на саму себя, слегка взъерошенную, будто только сняла маску. Она обернулась и увидела, что Мэдди наблюдает за ней.

— Привет, — смущенно улыбаясь, сказала Квини. — Не хотела тебя разбудить.

— Не разбудила. — Мэдди ждала. Она была слишком осторожной, чтоб спрашивать.

— Ты видела?

Мэдди кивнула.

— Не больно, — яростно сказала Квини. — Не очень больно. Просто... тяжелая работенка выдалась прошлой ночью. Пришлось импровизировать больше обычного, подобраться ближе к границе дозволенного...

Она резко потянулась к мундиру за сигаретами. Мэдди молча наблюдала. Квини присела на край кровати Мэдди и зажгла сигарету слегка трясущейся рукой.

— Угадай, где я была сегодня ночью с несколькими парнями? — сказала Мэдди.

— В пабе?

— Во Франции.

Квини обернулась, чтобы посмотреть на нее, и в глазах Мэдди увидела отражающиеся небо и луну.

— Франция! — Мэдди обняла ее колени, пошатываясь от опьяняющих магии и ужаса украденного полета.

— Тебе нельзя мне рассказывать, — возразила Квини.

— Я и не рассказываю, — согласилась Мэдди. — Я даже не должна была лететь. Да и мы там не приземлялись.

Квини кивнула и осмотрела сигарету. Мэдди еще никогда не доводилось видеть подругу настолько расстроенной.

— Знаешь, на кого ты сейчас похожа? — спросила Мэдди. — Когда ты вошла, с причесанными волосами в духе викторианской гувернантки, то выглядела как...

— Eine Agentin der Nazis, — подсказала Квини, делая долгую, глубокую затяжку.

— Что? А. Да. На немецкую шпионку. Ну или на ту, которая может всем показаться немецкой шпионкой — справедливую и устрашающую.

— Думаю, я слегка мелковата для арийского идеала, — возразила Квини, критически оценивая себя. Она снова двинула шеей, осторожно погладила ушибленную руку и поднесла сигарету к губам, на этот раз более уверенным движением.

Мэдди не спрашивала, что случилось, — никогда не была столь мелочной. Она не гонялась за мальками на поверхности, когда поглубже можно было поймать тридцатикилограммового лосося.

— Что, — тихо спросила Мэдди, — ты делала?

— «Беспечные разговоры стоят жизней», — парировала Квини.

— Я не болтаю, — сказала Мэдди. — Чем ты занимаешься?

— Говорю по-немецки. Ich bin eine...

— Давай серьезнее, — попросила Мэдди. — Ты переводишь... Но что именно? И для кого?

Квини снова повернулась к ней с хищным взглядом.

— Ты переводчица для военнопленных? Работаешь на разведку — переводишь допросы?

Квини скрылась за облаком дыма.

— Я не переводчик, — возразила она.

— Но ты же сказала...

— Нет. — Квини говорила слишком тихо. — Это ты сказала. Я говорю по-немецки — это мои слова. Но я не переводчик. Я — дознаватель.

—

Смешно, что вы все еще не догадались о моей работе в разведке, Амадей фон Линден. Как и вы, я радистка.

И точно так же, как и вы, я чертовски хороша в этом. Но наши методы отличаются. «На работе», коей разведка и была, меня звали Ева Зайлер. Это имя использовалось на протяжении всей моей подготовки — оно должно было стать моим альтер эго, я должна была жить и дышать им, и я привыкла — Зайлер было названием моей школы, поэтому запомнить было легко. Приходилось проводить разъяснительные работы с теми, кто случайно называл меня Шотландкой. Говоря по-английски, мне лучше удавалось скрывать оркнейский акцент, чем в немецкой речи, поэтому мы сыграли на этом, когда меня начали отправлять на задания — чертовски сложно определить мое происхождение.

В тот первый день — первое задание, самое первое — помните, как кружилась у всех голова на следующий день, после того как они получили шампанское и парфюмерию в Коттедже? Я поймала двойного агента. Нацистский шпион, замаскированный под связного Французского Сопротивления. Они подозревали его, потому привели туда, когда приземлились на территории Англии — я застала его врасплох во время упадка его сил и адреналина (он целую ночь выбирался из Франции, как и все они). Он был знатным бабником; ему не хватило мужества признать, что он узнал меня, когда я набросилась на него в той холодной маленькой комнатушке, смеясь, плача и крича по-немецки. Комната прослушивалась, поэтому они знали все, о чем мы говорили.

Работа не всегда была такой легкой, но именно так я добивалась успехов. Большинство из мужчин были столь отчаянны и смущенны к моменту моего появления, а мой акцент нейтральной Швейцарии и утешающе-официальный контрольный список добивал их так, что они с благодарностью шли на сотрудничество, если не были полностью околдованы. Но не в эту ночь, не в ту ночь, когда Мэдди летала во Францию. Человек, с которым я беседовала той ночью, не поверил мне. Он обвинил меня в предательстве. В предательстве Родины — как я посмела работать на врага, на Англию? Он назвал меня коллаборационисткой, предательницей, грязной английской шлюхой.

Знаете, самой большой и глупой ошибкой этого мужчины было то, что он назвал меня АНГЛИЙСКОЙ. Именно это придало моей ярости убедительности. Со шлюхой мы выяснили, что грязная — это само собой разумеется, но как бы там ни было, я, черт подери, не англичанка.

— Ты здесь единственный предатель Родины, потому что именно тебя поймали на горячем, — зарычала я на него, — и именно ты предстанешь перед Трибуналом, когда вернешься в Штутгарт... — (Я узнала его акцент, стечение обстоятельств и прямое попадание). — Я здесь просто делаю свою работу в качестве связного для Берлина, — (ох да, я это сказала), — поэтому как ты ПОСМЕЛ назвать меня АНГЛИЧАНКОЙ!

Именно в этот момент он набросился на меня — мы обычно не связываем подобных мужчин — и железной хваткой вцепился в мою голову.

— Зови на помощь, — приказал он. Я могла выбраться. Меня учили защищаться от подобных нападений, что я доказала во время уличной стычки, когда меня арестовали.

— Зачем? — Я по-прежнему издевалась над ним.

— Зови на помощь. Пусть твои английские хозяева спасут тебя, иначе я сломаю тебе шею.

— Коллаборационизм — это позвать англичан на помощь. — Я холодно вздохнула. — Я ни в чем не полагаюсь на англичан. Давай, задуши меня.

Они следили за нами, вы ведь понимаете — через прорезное окно на кухню, — и если бы я позвала на помощь или сделала вид, что утратила контроль над ситуацией, они бы пришли. Но они видели, что я делаю, по какому плотному канату я ступаю, потому сидели, грызя ногти и позволяя мне выиграть эту битву в одиночестве.

И я выиграла. Спустя немного времени, когда он в слезах валялся на полу, цепляясь за мою ногу и моля о прощении.

— Расскажи мне о твоем задании, — приказала я. — Выдай контакты, и я выборочно переведу их для англичан. Расскажи мне, своей соотечественнице, тем самым ничего не выдав врагу. — (Да, я бессовестна.) — Расскажи, и, возможно, я прощу тебя за угрозы убить меня.

Его поведение в тот момент было действительно обескураживающим, поэтому я даже поцеловала его в макушку в качестве благословения после того, как он закончил. Жалкий, мерзкий мужчина.

И тогда я позвала на помощь. Но с презрением и скукой, а не от страха.

Отличное шоу, моя дорогая. Стальные нервы! Чертовски хороший спектакль, просто первоклассный.

Я не показывала, насколько сильную боль он мне причинил, а они и не подумали проверить. Именно эти стальные нервы и помогли мне приземлиться во Франции шесть недель назад.

Я забыла уложить волосы, когда переодевалась, — я не надеваю форму ЖВВС на допросы — и именно это стало ошибкой. Они заметили стальные нервы, но не маленькую ошибку. Они не заметили, как больно он мне сделал, как и не замечали, что я время от времени допускаю маленькие, но фатальные ошибки.

Но Мэдди замечала все.

— Иди согрейся, — сказала она.

Квини затушила сигарету и выключила свет. Она не пошла к своей кровати, а залезла к Мэдди. Мэдди осторожно приобняла израненные плечи, потому что ее подругу до сих пор трясло. Как никогда раньше.

— Это нельзя назвать хорошей работой, — прошептала Квини. — Совсем не такая, как твоя, не безупречна.

— Моя тоже не безупречна, — сказала Мэдди. — Каждый бомбардировщик, который я переправляю, в результате ремонтируется и продолжает убивать людей. Гражданских. Людей вроде моих бабушки с дедушкой. Детей. Только тот факт, что я не делаю это собственноручно, не делает меня непричастной. Я привезла тебя.

— Блондинистую бомбу, — сказала Квини и взорвалась смехом от собственной шутки. А затем начала рыдать.

Мэдди лишь крепче обняла ее, думая, что отпустит, когда ее подруга перестанет плакать. Но она рыдала так долго, что Мэдди уснула первой. Поэтому так и не отпустила.

—

в моей душе покоя нет: весь день я жду кого-то, без сна встречаю я рассвет, и все из-за кого-то. О вы, хранящие любовь неведомые силы, пусть невредим вернется вновь ко мне мой кто-то милый⁵²

переплывали мы не раз с тобой через ручей, но море разделило нас, товарищ юных дней... За дружбу старую — до дна, за счастье юных дней по кружке старого вина — за счастье юных дней

Господи, я так устала. Они держали меня здесь всю ночь. Это уже третья ночь, когда я не сплю. Во всяком случае, хоть чуть-чуть. Я не узнаю ни единого человека из своих надзирателей; Тибо и Энгель застряли в своих пансионатах, а фон Линден занят пытками той кричащей француженки.

Мне нравится писать о Мэдди. Нравится вспоминать. Нравится складывать все один к одному, фокусироваться, создавая историю, соединяя воспоминания. Но я так устала. Сегодня я уже ничего не могу создать. Всякий раз, когда я, кажется, останавливаюсь, чтобы потянуться, чтобы взять еще один лист бумаги, чтобы потереть глаза, этот мерзкий кусок дерьма, что надзирает за мной, тушит сигарету о мою шею. Я пишу это только потому, что он прекращает жечь меня. Он не читает по-английски (как и по-шотландски), и до тех пор, пока я продолжаю покрывать лист строчками стихотворений, он не причиняет мне вред. Я не могу продолжать так вечно, но количество выученных наизусть стихов Роберта Бёрнса ужасает.

Бёрнс, ха-ха-ха, Бёрнс, чтобы остановить жжение⁵³. Обезглавьте меня, или повесьте — я никогда не буду бояться — Я СОЖГУ АУКИНДОН прежде чем жизнь покинет меня⁵⁴ Сожгу сожгу сожгу сожгу

Ох, Боже, те фото. горящая Мэдди. Мэдди

Ормэ, 23 ноября 1943

Вчера вечером фон Линден собственноручно положил конец моим трудам — ворвался в духе «Атаки легкой бригады» и одним движением смел все страницы, пока я дрыхла на столе в луже чернил.

— Господь Бог Всемогущий, Вейзер, ты идиот? Она же не выдаст ничего стоящего чтения в таком состоянии. Посмотри, это же поэзия. Английские стишки. Листы и листы этого бреда! — Этот немецкий мещанин продолжать тыкать в то, что мне удалось вспомнить из «Тэма о'Шентера»⁵⁵. Думаю, он прочел больше английской литературы, чем признается, раз смог узнать Бёрнса. — Сожги этот хлам. У меня более чем достаточно этого неуместного бреда и без твоей помощи! Дай ей воды и отведи в камеру. И избавься от этой чертовой сигареты. Мы поговорим об этом завтра.

Это был сильнейший эмоциональный всплеск, который я когда-либо у него видела, но, думаю, он тоже слишком устал.

Ах да, еще рыдающая ЭНГЕЛЬ. Ее глаза были до ужаса красными, и она продолжала утирать такой же красный нос. Все думаю о том, что же могло довести эту машину для пыток до такого состояния.

Тренировки для специальных операций

После того катастрофического допроса в апреле (думаю, не столь катастрофического для разведки в целом, но Ева Зайлер определенно пострадала) берлинской связной дали недельный отпуск, чтоб та могла как следует Подумать о Работе и хочет ли она продолжать этим заниматься. Она провела эту неделю в Замке Крейг со своей матерью, многострадальной Леди Дарлинг (допустим, ее звали именно так) — бедной миссис Дарлинг, которая даже не догадывалась ни о том, чем занимаются шестеро ее детей, ни о том, когда они уйдут или вернутся, и уж явно не была довольна темными отметинами на белоснежной кельтской коже ее дочери.

— Пираты, — сказала Квини. — Капитан Крюк привязал меня к мачте.

— Когда эта кошмарная война закончится, — сказала ее мать, — я хочу знать Абсолютно Каждую Деталь.

— Абсолютно Каждая Деталь моей работы подпадает под действие Закона об официальных секретах, и меня упекут в тюрьму до конца моих дней, если я кому-нибудь расскажу, — сообщила Квини матери. — Поэтому прекрати задавать вопросы.

Росс, младший из тех, кого эвакуировали из Глазго, подслушал этот разговор — и хотя Квини все равно не выдала своей матери деталей (беспечные разговоры стоят жизней и т.д.), но для постояльцев Замка Крейг официальная симпатичная радистка походила скорее на богиню, чем на узницу пиратов.

(Люблю этих маленьких вшивых детишек, правда.)

К тому же, в течение этой недели няня Квини и постоянная спутница ее матери в одном лице, элегантная француженка в порыве материнского сострадания начала вязать Квини пуловер. Будучи ограниченной в материалах из-за необходимости рационализировать расходы, она распустила на пряжу свой потрясающий костюм, сшитый для нее самой дорогой модисткой в Ормэ в 1912 году. Я упоминаю о создании своего свитера здесь, как о части эндшпиля — словно моя бедная любящая няня в духе мадам Дефарж⁵⁶ неразрывно связывала мою судьбу швами этой благородной, проверенной временем шерсти. Свитер даже близко не походил на предмет военного гардероба, но он сыграл хорошую службу, и пятна крови тому доказательство. К тому же он был теплым и модным — по крайней мере, в нем сохранилась память о моде. И о тепле.

В конце недели размышлений я решила, что, как и мой сомнительный предок Макбет, я слишком далеко зашла, чтобы давать на попятную; к тому же мне нравилось быть Евой Зайлер. Мне нравилось играть и притворяться, нравилась секретность происходящего, я была польщена собственной важностью. Время от времени я извлекала Чрезвычайно Полезную информацию из «клиентов». Расположение аэродромов. Типы самолетов. Коды. И многое-многое другое.

Так или иначе, после того апрельского допроса все, включая Еву, согласились с тем, что ей нужно сменить сцену. Возможно, пара недель на Континенте, где она могла бы применить свое хладнокровие и знание языков, навыки радистки там, где в этом нуждались больше, — в оккупированной нацистами Франции.

Тогда это казалось очень хорошей идеей.

Знаете ли вы — а вы должны знать, — что выживаемость радиооператоров на вражеской территории составляет не более шести недель? Это обычное время, которое необходимо для того, чтоб ваши локаторы нашли скрытое радиооборудование. Остальная часть миссии Сопротивления — сеть связных и посыльных, сокрытых в тени, уклоняющихся от взрывчатки и передающих сообщения, которые нельзя доверить почтальону — ежедневно перемещаются и никогда не встречаются в одном месте дважды. В ступице колеса, неподвижно и уязвимо, радист сидит в окружении оборудования, которое тяжело спрятать, которое издает электрические волны и шумы, для ваших трекеров подобные неоновому свету.

Прошло шесть недель с тех пор, как я приземлилась здесь. Предполагаю, что это довольно неплохое внедрение для радистки, несмотря на то, что мой успех в столь длительном выживании принес бы больше пользы, сумей я настроить радио раньше, чем меня схватили. Теперь же я живу одолженным временем. И больше мне сказать нечего.

Тем не менее, Фрёйлин Энгель, скорее всего, будет рада закрытию слушания о задании Мэдди во Франции. Думаю, кого-то за это привлекут к трибуналу. Но не знаю кого.

Лидер эскадрильи Спецопераций должен был забрать меня. Под конец сентября Лунная Эскадрилья немного страдала — у них было потрясающе успешное лето, дюжина полетов в месяц, вдвое больше высаженных агентов и десятки перевезенных беженцев, — но травмы и несчастные случаи уменьшили количество пилотов Лизандеров до четырех человек, один из которых слег от гриппа так, что не мог встать (ведь все они были истощены). И вы видите, к чему это привело.

Моя подготовка длилась месяцами — еще одни курсы прыжков с парашютом, затем сложные полевые тренировки, во время которых мне приходилось пробираться через настоящий город (для этого меня отправили в незнакомый мне Бирмингем), оставляя зашифрованные послания для контактных людей, с которыми я никогда не встречалась, и устраивая тайные перехваты фиктивных посылок. Главная опасность заключалась в том, что полицейские могли заметить твою подозрительную активность и арестовать — в таком случае довольно сложно убедить собственные власти в том, что ты не работаешь на врага.

Далее следовали специальные упражнения, связанные с моим назначением — дюжины собираний и разбираний радио; проверки того, не выдает ли моя одежда английского происхождения, отдирание ярлычков от всего, вплоть до трусов (теперь вы понимаете, почему свитер столь идеален — полностью обезличен и сделан из местных материалов). Изучение десятков ярдов кодов — вы знаете (даже слишком хорошо), что все кода расшифровываются с помощью стихотворений, которые легче запомнить, и мне бы очень хотелось посмотреть на дешифровщиков фон Линдена, ломающих голову над «Тэмом о'Шентером» курам на смех. Но он слишком мудр для такого.

Затем пришлось пройти самые отвратительные учения, чтобы убедиться, что моя история целостна. Они поняли, что очень сложно сымитировать мой допрос. Большинство людей находит обескураживающим подъем посреди ночи с последующими пытками, я же просто не могла воспринимать это всерьез. Я слишком хорошо все понимала. После пяти минут борьбы за какие-то детали протокола или что-то вроде того я разрывалась от смеха. В крайнем случае, они завязывали мне глаза и держали заряженный пистолет у затылка в течение шести часов — это было зловеще и изнурительно, но в итоге моя уверенность все-таки пошатнулась. (Как и у всех остальных. Это была далеко не шутка.) Но даже в таких ситуациях мне не было страшно. Ведь я знала, что со мной ничего не случится. В дело было вовлечено много людей, потому что им постоянно приходилось менять охранников, а мой С.О. отказался назвать мне их имена, дабы защитить, понимаете? Две недели спустя я предоставила ему список подозреваемых, который на девяносто процентов оказался верен. Несколько дней я пристально следила за всеми, и в течение следующей недели каждый мужчина, присутствовавший при допросе, угостил меня выпивкой. Женщин раскусить оказалось сложнее, но в результате можно было открывать незаконный магазин шоколада и сигарет, которые они мне дарили. Чувство вины — прекрасное оружие.

Итак, собравшись с духом, я принялась паковать пожитки — сигареты (для подарков и взяток), купоны на одежду (забытые и/или украденные), продуктовые карты, два миллиона франков (на данный момент конфискованные — от мысли об этом мне становится дурно), пистолет, компас, здравый рассудок. После чего оставалось лишь дождаться полуночи. На самом деле у меня хорошо получалось быстро включаться в работу, о которой не предупреждали заранее, я привыкла к подобному (учить стихи наизусть тоже выходило неплохо), но ожидание, ожидание, ожидание восхода луны, кусая кутикулы и поглядывая, как серп прогрызает себе путь по небосклону, было выше моего терпения. Все утро просидев у телефона, можно было из кожи вон выпрыгнуть, когда он все-таки звонил; но оказывалось, что все отменяется, потому что над Ла-Маншем слишком густой туман, или потому что немецкая армия выставила постовых около фермы, на поле которой нужно было садиться, — и весь день был насмарку. Не оставалось ничего, кроме как слоняться по округе, раздумывая, стоит ли мучить себя шестым просмотром «Жизнь и смерть полковника Блимпа» в прокуренном кинотеатре и влетит ли за это, потому что Премьер-министр не одобрял сие творение, а ты была без ума от Антона Уолбрука в роли немецкого офицера, и твой офицер гарантированно знал об этом. Но как только принималось решение «К черту Премьер-министра!» и я с нетерпением ждала еще один мечтательный день в компании Антона Уолбрука, снова раздавался звонок и поступало Задание.

Вы судорожно задаетесь вопросом, правильную ли обувь я обула и куда, черт подери, подевали мои два миллиона франков?

Нерегулярные перевозки

Счастливице Мэдди не приходилось все это терпеть. Она просто забирала свое назначение из операционной рубки Оаквэя, улыбалась при виде грифа «Секретно» и пункта назначения «КВС Баскот», потому что это значило, что в течение следующего дня ей выпадет возможность разделить чашку чая с лучшей подругой. После чего, подхватив противогаз и летную сумку, она отправлялась к Большой Гарпии. Это была рутина. И было дико понимать, что ее обычный день начинался именно так.

Было еще светло, когда мы приземлились на аэродроме спецопераций КВС. Луна взошла рано, в половине седьмого или около того, и в связи с передвинутым временем⁵⁷ пришлось ждать, пока стемнеет. Джейми — с позывным Джон — и Майкл в ту ночь были на вылете. Конечно же, их позывные были заимствованы из сказки про Питера Пэна. Это особое ночное предприятие прозвали Операцией Сириус⁵⁸, что казалось очень уместным. Направо второй поворот, и прямо, пока не настанет рассвет.

Как же мерзко говорить таким образом. Будто мы не знали, чем все закончится. Будто мог быть другой конец. Словно смотреть, как Ромео пьет яд. Каждый раз, видя это, ты обманываешь себя мыслью, что его девушка может очнуться и остановить его. Каждый чертов раз, видя это, хочется заорать: «Идиот, просто подожди минуту, и она откроет глаза! Эй, вы, мудилы, открывайте глаза, приходите в себя! Не умирайте хоть в этот раз!». Но всякий раз конец один.

Операция Сириус

Интересно, сколько стопок бумаги вроде моей лежат по всей Европе как единственное свидетельство наших молчаливых голосов, похороненное в картотеках и картонных коробках после нашего исчезновения — когда мы канем в ночь и туман?

Предполагая, что вы не сожжете все мои записи, когда закончите с ними, хотелось бы навеки запечатлеть в этой ловушке янтаря, насколько волнующе было оказаться здесь. Я перепрыгивала через трещинки в бетоне, выбравшись из Большой Гарпии, и вдыхала свежий октябрьский воздух, пахнущий дымом от горящих листьев и выхлопами двигателя, думая «Франция, Франция! Наконец, снова Ормэ!». Весь Крейг-касл лил слезы по Ормэ, когда немецкая армия захватила его три года назад — мы все бывали здесь раньше, приезжали в гости к бабушке, — а сейчас все вязы срубили на дрова и баррикады, фонтаны осушили, за исключением одного, из которого поили коней и гасили пожары, а розарий в память о моем дяде в Ласточкином Гнезде вскопали, расположив там бронетехнику. Придя сюда, я увидела лишь ряд гниющих мертвецов, свешенных с балкона центрального холла отеля. Зло повседневной жизни здесь было неописуемо, и в голове не укладывалось, что место, подобное Нацвейлер-Штрутгофу⁵⁹, именовали цивилизацией.

Понимаете, я говорю по-немецки, потому что люблю Германию. Что плохого в том, чтобы получить степень по немецкой литературе? Я читала ее, потому что мне нравилось. Германия — родина поэтов и мыслителей. А теперь я даже не увижу Германию, пока меня не сошлют в Равенсбрюк — никогда не загляну в Берлин, Кельн или Дрезден, не прогуляюсь по Черному Лесу, долине Рейна, вдоль голубого Дуная. НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, Адольф Гитлер, эгоистичный ублюдок, прибравший к рукам Германию. ТЫ ВСЕ РАЗРУШИЛ

Черт с ним. Не стоило так отклоняться от темы. Я хотела вспомнить...

Как после ужина мой воздыхатель, то ли полицейский, то ли сержант, а может быть повар, варил нам настоящий кофе. Как Джейми и Мэдди лежали на коврике перед камином в гостиной и таращились в стеклянные глаза чучел лисиц и куропаток на каминной полке, как переплетались гладкие светлые волосы Джейми и неопрятные кудри Мэдди, пока ребята, склонившись над картой Джейми, вопреки всем правилам обсуждали маршрут в Ормэ. Как мы все вместе, столпившись у радио, слушали наш собственный код, который объявляли по Би-Би-Си, — «To us les enfants, sauf un, grandissent» — случайное сообщение, которое для нашего комитета во Франции было инструкцией о том, кого ждать этой ночью. Фраза была первой строчкой из «Питера Пэна». «Все дети взрослеют, кроме одного». Ожидайте обычных парней, за одним исключением — сегодня появится еще и девушка.

Как мы все, дрожа, сидели на деревянных стульях в саду Коттеджа и наблюдали за закатом.

Как мы все подпрыгнули, когда раздался телефонный звонок. Это была жена командира эскадрильи. Питер — это не настоящее его имя, Энгель, тупица несчастная. Питер встретился с женой за обедом, после чего отвез ее на железнодорожную станцию и практически тут же попал в автомобильную аварию, в которой переломал половину ребер и провалялся практически весь день без сознания. Его жена не могла узнать об этом раньше, поскольку сидела в поезде, который на три часа задержали, отдав приоритет проезда поезду с военными. Так или иначе, Питер в ту ночь во Францию не полетел.

Признаюсь, именно мне принадлежала идея найти ему замену. После того как сержант повесил трубку, все ахнули от ужаса, беспокойства и разочарования. Время от времени мы ворчали из-за опозданий Питера, но никто и не предполагал, что он не появится перед вылетом. А теперь стемнело, и Би-Би-Си дал объявление, и комитет во Франции ждал нас, и Лизандеры с полными баками топлива для дальнего следования стояли наготове, а их задние кокпиты были забиты оружием и радио. А Ева Зайлер, полная кофе, нервов и секретов, балансируя на каблуках, готовилась предстать в качестве связного Берлина с Лондоном в немецко-говорящей глубинке Ормэ.

— Мэдди может управлять самолетом.

У Евы Зайлер, или кем бы она ни представлялась в тот вечер, был авторитет, и присутствующие перевели внимание на нее. Они не всегда с ней соглашались, но внимание уделяли безоговорочно.

Джейми рассмеялся. Джейми, милый Джейми — возлюбленный связной, беспалый Поббл, рассмеялся, но твердо сказал:

— Нет.

— Но почему?

— Потому что! Плевать на правила, но она даже не сдавала экзамены...

— На Лизандере? — пренебрежительно сказала связная.

— Ночью.

— Она справлялась даже без радио и карты!

— Я не летала без карты, — осторожно поправила Мэдди, прижимая к груди свои заметки. — Это противоречит правилам.

— Ну, большую часть времени тебе не сообщают ни о конечном пункте, ни о возможных препятствиях, что в принципе одно и то же.

— Но она не летала во Францию ночью! — возразил Джейми и прикусил губу.

— Ты заставил ее лететь во Францию, — сказала его сестра. Джейми посмотрел на Мэдди. Мишель, подобная богине офицер спецопераций, которую приставили следить за сборами Квини, и сержант полиции КВС наряду с остальными агентами, вылетающими сегодня ночью, с интересом наблюдали за перепалкой.

Джейми выложил последний козырь:

— Некому дать разрешение на полет.

— Позвоните Чертовому Бессовестному Офицеру Английской Разведки.

— У него есть связи в Министерстве авиации. — Первый Офицер ВВТ Бродэтт сделала свой последний ход, тем самым спокойно его обыграв.

— Если это переправка людей, — сказала она, — я могу сама его утвердить. Дайте мне телефон.

И она позвонила своему офицеру, чтобы поставить его в известность о том, что ей велено переправить одного из частых пассажиров из отдела спецопераций КВС к «Засекреченной локации». И он дал ей разрешение на полет.

Ормэ, 24 ноября 1943

Он знает.

Ночь и туман, туман и ночь. Ева Зайлер будет гореть в аду. Ох, как бы я хотела знать, правильно ли поступила. Но я не понимаю, как закончить эту историю, не выдав секрета Евы. Я пообещала выложить ему каждую мельчайшую деталь. И, в конечном счете, я не могу представить, спасет ли мою участь, каковой бы она ни была, раскрытие ее личности.

Потому что позавчера я написала настолько много, что Гауптштурмфюрер фон Линден не успевал переводить, поэтому ему и Энгель (или кому-то вместо нее) пришлось продолжать даже после того, как меня заперли в камере с наступлением ночи. В тот день я едва уснула после допроса, а к трем часам ночи стало жутко холодно, но мгновенно оживилась, когда замки и болты моей двери начали издавать мерную череду щелчков и клацанья. Эти звуки всегда наполняли меня любопытной смесью дикой надежды и холодящего страха. Я не раз спала во время воздушных налетов, но когда дверь в мою камеру открывалась, я мгновенно была начеку.

Я встала. Стена была никудышной подпоркой, а волосы давно спутались. Но текущая по венам кровь Уоллесов еще заставляла встречать врага лицом к лицу.

Конечно же, это был фон Линден — я уж было хотела сказать «как обычно» из-за того, как часто он приходил ко мне потрепаться о немецкой литературе по окончанию работы. Думаю, это было небольшое баловство в его строгом распорядке дня — «Парцифаль»⁶⁰ перед сном, чтобы очистить разум от крови, заляпавшей обрамленные серебром уголки его черного воротника. Когда он стоял на пороге камеры, спрашивая мое мнение о Гегеле или Шлегеле, я не смела уделить ему меньше, чем всецелое мое внимание (хоть и предложила ему серьезнее относиться к более современным писателям, таким как Гессе и Манн. Как бы понравились тем его школярам в Берлине Нарцисс и Златоуст!).

Так что сей визит был не совсем неожиданным, разве что прошлой ночью он не походил на предыдущие — он весь горел. Эмоции и цвет его лица, его руки, заведенные за спину, чтоб я не видела дрожи (или чтоб не заметила кольца — я хорошо знала подобную тактику). Он распахнул дверь, освещая камеру лампами из комнаты для допросов, и недоуменно спросил:

— Ева Зайлер?

Он только узнал.

— Ты врешь, — обвиняюще бросил он. Но зачем мне врать о таком? Я Ева Зайлер. Ха-ха, хоть и не совсем.

Понимаете, меня удивило то, что он обо мне слышал, что, казалось, знал о деяниях Евы Зайлер. Бьюсь об заклад, это имбецил Курт Кифер, разливший на нее тарелку бобов, по возвращении в Париж растрепал о своих завоеваниях. Тьфу, что за нелепое предложение. А я ведь предупреждала, что он слишком глуп, чтобы быть двойным агентом, еще до того, как мы решили арестовать его.

Думаю, Ева была мастерицей в добыче информации, которую фрицы предпочли бы скрыть от британцев, возможно, она даже стала небольшой занозой в заднице Фюрера. Но я не думала, что фон Линден поймет, о ком я говорю (при большом желании можно было упомянуть ее даже раньше). В любом случае, удара я не пропустила — именно в этом заключается моя работа. Именно в этом я чертовски хороша. Дайте мне подсказку, всего одну подсказку, и я найду, как ее обыграть. Ты ходишь по лезвию ножа, парень.

Одной рукой я собрала волосы назад, дабы походить на строгую директрису, распрямила плечи и пристукнула пятками. Если не стоять вплотную к тому, кто выше тебя, можно попробовать понасмехаться. Я холодно сказала по-немецки:

— Какова возможная причина, по которой я могу притворяться связным Берлина с Лондоном?

— Каковы доказательства? У тебя нет документов, — на одном дыхании выпалил он. — Тебя поймали с бумагами на имя Маргарет Бродэтт, но ты не Маргарет Бродэтт, так с какой стати тебе быть Евой Зайлер?

Не думаю, что в тот момент он знал, с кем говорит — со мной или с Евой. (Он точно так же, как и я, в силу своей работы не спал ночами.)

— Так или иначе, все документы Евы Зайлер — подделка, — заметила я. — Они ничего не доказывают.

Я замолчала — сосчитала до трех — и подступила к нему ближе. Два крошечных шага, чтобы он почувствовал давление. Но не слишком близко, чтоб не смог воспользоваться своим ростом. Затем еще один шаг, чтоб он ощутил свое превосходство. Я отпустила волосы и посмотрела на него взглядом, полным уязвимости, — растрепанная, но такая женственная. Голосом, в котором читались удивление и боль, по-немецки спросила:

— Как зовут вашу дочь?

— Изольда, — тихо сказал он, опустив стены, и тут же покраснел.

Я схватила его за яйца, и он прекрасно это понимал. Я покатилась со смеху.

— Мне не нужны бумаги, — закричала я. — Не нужны доказательства. Не нужны иглы с током, ледяная вода, кислота или угрозы керосином! Я лишь задаю вопросы, а вы на них отвечаете! Что может быть более совершенным доказательством, чем тепло вашего голоса во время произнесения этого слова — Изольда? Я ведь радистка!

— Сядь, — приказал он.

— И что же думает Изольда о вашей работе на войне? — спросила я.

Он сделал последний шаг навстречу, теперь возвышаясь надо мной.

— Сядь.

Он запугивал, но я так устала быть наказанной за каждый свой маленький акт неповиновения. В ожидании расправы я послушно села, дрожа от макушки до пят (хоть он лично никогда и пальцем меня не тронул). Натянув одеяло до подбородка, создала иллюзию защиты.

— Изольда не повинна в моей работе, — произнес он. А затем добавил, но уже мягче:

— Isolde noch Im Reich der Sonne Im Tagesschimmer Noch Isolde… Sie zu Sehen, We lch Verlangen! Изольда моя, ты в царстве солнца! Ты все еще в дневном мерцанье! О, как жажду друга видеть!

(Это Вагнер, одна из арий умирающего Тристана. Не могу вспомнить их все.)⁶¹

У него был легкий, носовой тенор — такой красивый. Он ранил сильнее, чем пощечина, раскрывая всю иронию его жизни. И моей, моей, МОЕЙ — Изольда жила во свете дня и солнца, пока я задыхалась под покровом «Ночи и Тумана», от случайной несправедливости мира, от того, что я здесь, а Изольда в Швейцарии, от того, что Энгель не получает коньяк, а Джейми лишается пальцев. И Мэдди, ох, моя милая Мэдди...

МЭДДИ — я тонула в этом слове, задыхаясь от рыданий у его ног.

Он резко остановился. Присел и взглянул мне в лицо, не смея прикоснуться.

— Ева Зайлер, — выдохнул он. — Ты могла бы избавить себя от стольких страданий, признавшись в этом раньше.

— Но в таком случае я не имела бы возможности написать все это, — рыдала я. — Значит, оно того стоило.

— И для меня в том числе.

(Полагаю, Ева Зайлер — знатный улов! Он-то думал, что попал на очередную форель, а у него в руках оказался тридцатикилограммовый лосось, пытающийся сорваться с крючка. Возможно, он даже надеется на повышение.)

— Ты освободил меня.

Он выпрямился и учтиво склонил голову на бок. Почти что отдал честь. Наконец, он вежливо пожелал доброй ночи по-французски: 

— Je vous souhaite une bonne nuit.

И снова я удовлетворила его скуку. Он захлопнул дверь за собой. Он прочел Веркора — прочел «Молчание моря»⁶² — трактат французского Сопротивления, по моей рекомендации! Как иначе?..

У него могут быть неприятности из-за этого. Он завел меня в тупик. Полагаю, это взаимно.

—

На этот раз я точно знаю, на чем остановилась. Точно знаю, где мы были. Где была Мэдди.

В течение энного количества времени четыре разных человека проверяли книги назначений, парашюты и прочие бумаги. Провели инструктаж для Мэдди, сообщили, кого нужно будет подобрать на обратном пути, проверили карты и маршруты, дали ей позывной, которым необходимо было пользоваться, пока она не доберется до Франции (естественно, «Венди»). Сержант полиции попытался всучить ей револьвер. «Все пилоты подразделения берут оружие, направляясь во Францию», — на всякий случай уточнил он. Но она все равно отказалась.

— Я не в КВС, — сказала Мэдди. — Я гражданская. Это нарушение международного соглашения о вооружении гражданских лиц.

Поэтому он дал ей ручку — та называлась Этерпен — поистине удивительная вещь, не оставлявшая клякс и высыхавшая мгновенно. Он сказал, что они заказали тридцать тысяч таких для КВС, чтобы писать ими в воздухе (во время навигационных исчислений), и благодарный офицер КВС контрабандой вывез одну ручку из Франции для Питера, который отдал ее сержанту, а тот, в свою очередь, подарил ее Мэдди. Сержант велел отдать ее кому-то еще, когда она завершит свою миссию. Ручка ему очень нравилась.

Мэдди до смешного дивилась своей ручке. (Тогда я не оценила так понравившийся ей бесконечный запас быстросохнущих чернил, но теперь понимаю всю прелесть.) Ее также тешила мысль о том, что после успешной операции ручку нужно будет передать кому-то другому в качестве подарка — вариация принципа перевозок в ее работе. Она шепотом призналась своему пассажиру:

— В любом случае, я даже не знаю, как пользоваться револьвером.

Это утверждение было не до конца правдой, так как во время второй и третьей поездки в Крейг-касл Джейми научил ее стрелять, и она даже сумела подстрелить аж двух фазанов с двадцатого калибра Квини. Но Мэдди была... или есть? Ладно-ладно, была. Мэдди была слишком скромной.

— Готова немного попрактиковаться в приземлении? — обыденно спросила Мэдди у своего пассажира, будто Ормэ являлся рядовым пунктом назначения вроде Оаквэй. — Они зажгли ложные сигнальные огни на поле для тренировок. Я нечасто приземлялась ночью на освещенную полосу, поэтому мы спрыгнем туда, прежде чем отправиться дальше.

— Хорошо, — согласилась ее пассажирка. Не существовало ничего, что сейчас могло бы испортить им настроение — одна из них была на пути во Францию, а вторая вела самолет. Все было готово к отправке, кроме Квини, — сержант подал ей руку при подъеме по лестнице в хвостовой части самолета.

— Погодите, погодите! — Она бросилась к Мэдди. Мэдди выглядела напуганной. Какое-то время они стояли, обнимаясь, словно выжившие после кораблекрушения.

— Вперед! — сказала Мэдди. — Да здравствует Франция!

Союзное вторжение Двоих. Мэдди совершила три идеальные низкие посадки на освещенную полосу, но ее желудок начал выделывать кульбиты из-за того, что луна пропадала из виду, как бывало раньше, когда над Пеннинами портилась погода. Она установила курс на Францию.

Заградительные аэростаты Саутгемптона плавали в лунном свете подобно призракам слонов и бегемотов. Мэдди миновала серебристый пролив Те-Солент и остров Уайт, оказавшись над истерзанным войной Ла-Маншем. Гул двигателя смешался с голосами ее пассажиров, напевающих через интерком «Последний раз, когда я видел Париж».

— Вы слишком жизнерадостные, — грозно ворчала Мэдди. — Отнеситесь к делу серьезнее!

— Нам приказано все время улыбаться, — сказала Квини. — Это первый пункт в руководстве инструктора УСО. Ведь люди, которые улыбаются и поют, вряд ли замышляют контратаку. Если ты бродишь кругами с встревоженным видом, рано или поздно кто-то задумается, чем вызвана твоя тревога.

Мэдди ничего не ответила и после получаса полета над безмятежной, гладкой бесконечностью серебристо-черного Ла-Манша Квини вдруг спросила:

— О чем ты беспокоишься?

— Над Каном⁶³ облачно, — сказала Мэдди, — а в облаках виднеются проблески света.

— Проблески света?

— Какое-то розоватое мерцание. Возможно, молния. Может, стрельба. Или эскадрилья бомбардировщиков. Нужно немного изменить курс, чтобы обогнуть вспышки.

Забавно. Кого заботят вспышки в облаках? Но давайте-ка изменим курс. Ведь мы туристы. Альтернативный маршрут Мэдди пролегал через Нормандское побережье, прямо над Мон-Сен-Мишелем, островной цитаделью, сияющей в лунном свете и отбрасывающей длинные тени на пучину залива, который переливался словно пролитая ртуть. Лучи прожекторов пробежались по небу, но упустили серый Лизандер. Мэдди установила новый курс на Анже.

— По этому курсу лететь меньше часа, — сказала Мэдди своему пассажиру. — Ты что, до сих пор улыбаешься?

— Как идиотка.

После этого — трудно поверить, но да — полет был весьма скучным. Французская сельская местность была не такой захватывающей в лунном свете, как Ла-Манш, и после продолжительных попыток что-то рассмотреть в непроглядной тьме Квини уснула на полу кабины, свернувшись калачиком среди картонных коробок и спутанных проводов и положив под голову парашют. Это было похоже на сон в машинном отсеке мельницы — безгранично шумно, но поразительно размеренно. Последние несколько недель она была крайне взбудоражена, но в эту ночь все как рукой сняло.

Она проснулась от того, что ее внезапно отбросило в задний конец фюзеляжа, придавив одиннадцатью ящиками. Она не пострадала и не испугалась, но была крайне дезориентирована. В ее подсознании гремело эхо адского взрыва, ведь ее разбудил именно он, не удар. В иллюминаторы задней кабины бил оранжевый свет. Едва успев понять, что Лизандер в ужасающем кульбите устремился к земле, она потеряла сознание от усилившейся гравитации.

— Ты меня слышишь? С тобой все в порядке? — раздался в интеркоме полный отчаяния голос Мэдди. — О боже, еще один... — Над плексигласовым козырьком изящно пролетел прекрасный белый шар огня. Беззвучный, он ярко осветил кабину пилота. Слишком ярко, словно луч прожектора. Ночному видению Мэдди пришел конец.

— Управляй самолетом, Мэдди, — бормотала она себе под нос. — Управляй самолетом.

Вспоминаю ее три года назад, дрожащую, в слезах, сжавшуюся от страха под пулями. И вспоминаю в ту ночь, ведущую подбитый самолет сквозь стену вражеского огня во тьме зоны боевых действий. Ее лучшая подруга, пытаясь подняться на ноги в хвостовой части самолета, дрожала от ужаса и любви. Она знала, что Мэдди благополучно посадит самолет или умрет, пытаясь это сделать.

Мэдди сражалась со штурвалом так, будто он был живым человеком. В кратких белых всполохах огня виднелись ее запястья, белые от напряжения. Она облегченно вздохнула, когда почувствовала на плече крепкую хватку маленькой руки своей пассажирки.

— Что происходит? — спросила Квини.

— Проклятые зенитки в Анже. Они задели хвост. Думаю, это была артиллерия, а не ночной истребитель, иначе мы были бы уже мертвы. У нас нет шансов против Мессершмитта 110.

— Я думала, мы падаем.

— Пришлось сигануть вниз, чтобы потушить огонь, — мрачно сказала Мэдди. — Приходится уходить носом вниз как можно быстрее, чтобы ветер задул пожар. Словно гасишь свечу! Но управление хвостовой планкой отключилось или... Это... — Она стиснула зубы. — Мы идем по курсу. Все еще в целости и сохранности. Потеряли высоту из-за маневра, но нам нужно просто подняться выше, так что это не проблема. Только вот если мы поднимемся выше, нас смогут засечь радары фрицев. Самолет еще исправен, и мы управились достаточно быстро, поэтому не отстаем от графика. Но, думаю, тебе стоит знать — ах, мне будет слишком тяжело приземлиться. Так что, может, тебе придется еще разочек прыгнуть с парашютом.

— А как же ты?

— Ну, думаю, мне тоже придется. — Мэдди даже не пробовала прыгать из самолета, но так много раз тренировалась сажать неисправный самолет, что сложно было сосчитать, сажать в самых непредвиденных ситуациях. Но обе девушки знали — случись такое хоть тысячу раз, выбор Мэдди будет один — умереть со штурвалом в руках, а не довериться слепому погружению в темноту.

Особенно учитывая, что, как и большинство британских летчиков, она знала французский на уровне школьных уроков и не имела обдуманной поддельной личности, чтобы выбраться из оккупированной нацистами Франции.

— Я могу высадить тебя и попытаться вернуться домой, — сквозь сжатые зубы небрежно произнесла Мэдди столь обнадеживающие слова.

— Позволь мне помочь! Скажи, что делать!

— Искать место для посадки. Менее чем в получасе полета. Они должны мигнуть прожекторами, когда услышат нас — «К» азбукой Морзе. Тире-точка-тире.

Маленькая рука не отпускала.

— Тебе лучше надеть парашют, — напомнила Мэдди своему пассажиру. — И убедиться, что все твое снаряжение готово.

Некоторое время из задней кабины слышались только грохот и ругательства. Через несколько минут Мэдди спросила прерывающимся от смеха голосом:

— Что ты там делаешь?

— Связываю все. Я же за это отвечаю, вне зависимости от того, увижу ли самолет снова завтра утром. Если же мы упадем, то я не хочу быть задушенной электрическим кабелем. А если мне придется прыгать до того, как ты попытаешься сесть, я предпочту, чтоб весь этот хлам не обрушился мне на голову.

Мэдди ничего не сказала. Уставившись во тьму, она вела самолет.

— Должно быть, уже близко, — сказала она наконец. Ее голос, слегка искаженный помехами интеркома, не выдавал никаких эмоций. В интонации не было ни облегчения, ни страха. — Опускаемся до семисот футов, хорошо? Ищи те вспышки.

Те последние пятнадцать минут были самыми долгими. Руки Мэдди ныли, кисти затекли. Она будто сдерживала лавину. За последние полчаса она ни разу не взглянула на карту, ориентируясь по памяти, компасу и звездам.

— Ура, мы на месте! — внезапно воскликнула она. — Видишь слияние этих двух рек? Мы сядем прямо между ними. — Она дрожала от волнения. Утешающая хватка маленькой руки на плече вдруг исчезла.

— Здесь, — указала Квини. Как она заметила через разрыв в перегородке сигнальные огни — загадка, но они были слева от них. Чистые и яркие вспышки в определенной последовательности — «К» как Квини — тире-точка-тире.

— Все верно? — с тревогой спросила Квини.

— Да. Да! — И они закричали хором.

— Я не могу отпустить штурвал, чтоб ответить им, — ахнула Мэдди. — У тебя есть фонарик?

— В наборе. Подожди... Какая буква должна быть в ответ?

— Л, от слова Любовь. Точка-тире-точка-точка, короткая-длинная-короткая-короткая вспышки. Ты должна сделать все правильно, иначе они не зажгут нам огни...

— Я справлюсь, глупышка, — ласково напомнила ей Квини. — Я помню азбуку Морзе даже во сне. Забыла? Я же радистка.

Ормэ, 25 ноября 1943

Гауптштурмфюрер фон Линден говорит, что никогда не встречал ни одного образованного человека, который бранился бы, как я. Бесспорно, с моей стороны было чрезвычайно глупо упоминать имя его дочери во время нашей вчерашней перепалки. Сегодня утром мне промыли рот карболкой — но не карболовым мылом, как в школе, а карболовой кислотой — фенолом, — который используют для смертельных инъекций в Нацвейлер-Штрутгофе (если верить Энгель — моему неиссякаемому источнику всяких нацистских мелочей). Она разбавила кислоту алкоголем — ей пришлось надеть перчатки, чтоб смешать их, потому что раствор был чрезвычайно едким. Даже со связанными за спиной руками (что, очевидно, было не так) я бы хорошо справилась с расплескиванием этой жидкости повсюду. Надеюсь, ситуация исчерпает себя, если мы сможем достаточно долго ее оттягивать, и, думаю, она придерживается того же мнения.

Перепалка началась из-за той душераздирающей французской девушки (кажется, она здесь единственный узник женского пола), которую они упорно и настойчиво допрашивали всю неделю днями и ночами, а она столь же упорно и настойчиво отказывалась отвечать на их вопросы. Прошлой ночью она часами громко рыдала, в перерывах между криками подлинной агонии, от которых замирало сердце — я вырвала клок собственных волос (и без того редких), пытаясь вынести ее вопли. В какой-то момент, глубоко посреди ночи, я сдалась — не она, а я.

Я вскочила и начала во все легкие кричать (по-французски, чтобы несчастная упрямица могла меня понять):

— СОЛГИ! Солги им, тупая корова! Скажи хоть что-нибудь! Прекрати быть треклятой мученицей и СОЛГИ!

И я начала неистово бороться с железным штырем, на который раньше крепилась фарфоровая дверная ручка (пока я ее не открутила и не бросила в голову Тибо), что было абсолютно бессмысленно, поскольку ручка была исключительно декоративным элементом и все болты и засовы закрывали двери снаружи.

— СОЛГИ! СОЛГИ ИМ!

Ох, я нарвалась на результат, которого совсем не ждала. Кто-то пришел и открыл двери так резко, что я упала наземь, после чего меня подхватили и держали, пока я моргала в попытках привыкнуть к ослепляющему свету, стараясь не смотреть на несчастную девушку.

Там был фон Линден, одетый по-граждански, холодный и спокойный, как замерзший пруд — он сидел, окруженный клубами густого дыма, чем походил на самого Люцифера (никто не смел курить в его присутствии, я не знаю и знать не хочу, что они жгли). Он не сказал ни слова, лишь поманил рукой, и меня швырнули к его ногам, поставив на колени.

Он дал мне несколько минут, чтобы я прекратила дрожать. После чего сказал:

— У тебя есть совет для твоего заключенного друга? Не уверен, что она понимает, что ты обращаешься к ней. Повтори.

Я покачала головой, не до конца понимая, какую игру он затеял на этот раз.

— Подойди к ней, посмотри в глаза и повтори сказанное. Говори четко, чтобы мы все могли слышать тебя.

И я подыграла ему. Я всегда подыгрывала. Это была моя слабость, дыра в моей броне.

Я прижалась к ней лицом так, будто мы шептались. Так близко, что со стороны могло выглядеть слишком интимно, но чересчур близко, чтобы мы могли взглянуть друг на друга. Я сглотнула, а затем четко повторила:

— Спасайся. Лги им.

Именно она насвистывала мелодию «Храброй Шотландии», когда я только оказалась здесь. Вчера вечером она не могла свистеть, странно, что они думали, что она сможет говорить после того, что сделали с ее ртом. Но, так или иначе, она попыталась в меня плюнуть.

— Она не очень-то прислушивается к твоему совету, — сказал фон Линден. — Повтори еще раз.

— СОЛГИ! — закричала я на нее. Спустя мгновение ей удалось ответить мне. Хриплый и резкий голос скрежетал от боли, но расслышали ее все.

— Солгать им? — прохрипела она. — Как делаешь ты?

Я оказалась в ловушке. Быть может, эту ловушку он расставил для меня умышленно. На долгое время воцарилась тишина, пока фон Линден наконец не произнес весьма безразлично:

— Отвечай на ее вопрос.

Именно тогда я утратила самоконтроль.

— Ты хренов лицемер, — опрометчиво огрызнулась я в ответ фон Линдену (он мог не знать этого слова по-французски, но все равно сказать это было не самым разумным решением). — Ты никогда не врешь? А что же ты, мать твою, все время делаешь? Что говоришь своей дочери? Когда она спрашивает тебя о работе, какую правду получает милая Изольда?

Он побелел. Но все еще был спокоен.

— Фенол.

Все неуверенно посмотрели на него.

— У нее самый грязный язык во всей Франции. Сожгите ее рот дочиста.

Я боролась. Она держали меня, пока спорили насчет верной дозировки, потому что он не уточнил, хотел ли, чтоб меня убили. Француженка закрыла глаза и отдыхала, воспользовавшись тем, что всеобщее внимание переключилось на меня. Они достали бутылки и перчатки — комната внезапно обернулась госпиталем. По-настоящему пугало то, что все они едва ли выглядели так, будто осознают свои действия.

— Посмотри на меня! — визжала я. — Посмотри на меня, Амадей фон Линден, ты, садистский лицемер, и в этот раз наблюдай! Сейчас же ты меня не допрашиваешь, не это твоя работа, я не вражеский агент, извергающий поток кодов! Я всего лишь вонючая шотландка, оскорбляющая твою дочь! Поэтому тешься и смотри! Думай об Изольде! Думай о ней и смотри!

Он остановил их. Просто не мог продолжать. Я захлебнулась от облегчения, ловя ртом воздух.

— Завтра, — сказал он. — После того, как она поест. Фрёйлин Энгель знает, как приготовить фенол.

— Ублюдок! Урод! — Я задыхалась от приступа истерической ярости. — Сделай же это! Своими собственными руками!

— Уберите ее отсюда...

Как всегда, сегодня утром на столе меня ждали карандаш и бумага, а рядом стояли питьевая вода, фенол и спирт, а Фрёйлин Энгель потирала руки от нетерпения, сидя за столом напротив, как делала всегда, пока я готовила для нее очередное чтиво. Она с жадностью ждала, что же я напишу сегодня утром, я знаю, так как ей не объяснили, что именно я натворила прошлой ночью, чтобы оправдать настолько жестокое наказание. Фон Линден, должно быть, спал (он мог быть бесчеловечен, но человеком все-таки оставался). Ох, Боже. Писать осталось не так много. Как, по его мнению, я закончу историю? Разве исход не очевиден? Я хочу покончить с этим, но не могу смириться с мыслями.

Мисс Э. сумела раздобыть немного льда для воды. Он, конечно, растает к тому моменту, как мы примемся чистить самый грязный рот во Франции, но это была хорошая мысль.

—

Мы снова оказываемся в воздухе, паря над полями и реками севера Ормэ, под серебряными сиянием безмятежной, но не совсем полной луны, в самолете, который не мог приземлиться. Радистка послала верный сигнал на землю, и едва ли минутой позже зажглись огни посадочной полосы. До боли знакомые, три мерцающие точки света, образующие перевернутую букву Г, ровно как на импровизированной полосе в Англии, на которой тренировалась Мэдди четыре часа назад.

Мэдди сделала один круг над полем. Она не знала, как долго будут гореть огни полосы, и не хотела упустить возможности. Она начала плавно снижаться, как делала раньше. Позади нее, через дыру в перегородке, ее подруга наблюдала за слабо освещенным циферблатом на приборной панели, который показывал высоту — они слишком медленно снижались.

— Не могу, —       вздохнула Мэдди, и Лизандер быстро поднялся вверх, как гелиевый шарик, хотя она ничего не делала. — Просто не могу! Помнишь, я рассказывала тебе о первом Лизандере, как сломался рычаг для регулировки хвостового стабилизатора и наземный экипаж думал, что у меня не хватит сил, чтобы удержать штурвал без подгонки? Но мне удалось установить его в нейтральное положение, прежде чем попробовать сесть. Что ж, сейчас он не в нейтральном положении, он застрял в положении взлета — и теперь уж я точно недостаточно сильна, чтобы держать его до тех пор, пока мы не сядем. Я попробовала убавить мощность, но результата никакого. Если я выключу двигатель и попытаюсь насильно уронить эту чертову штуковину, думаю, она все равно взмоет вверх. А потом уйдет в штопор и прикончит нас. Было бы неплохо, если бы я могла его задержать. Но Лиззи неудержим.

Квини не ответила.

— Поворачиваю, — вздрогнула Мэдди. — Попробую пролететь еще один круг и немного снизиться. Топлива все еще слишком много, не очень хочется вспыхнуть в огне после падения.

За то время, которое понадобилось Мэдди, чтобы все это объяснить, они взлетели до двух с половиной тысяч футов. Девушка согнула запястье и снова принялась бороться со штурвалом.

— Бесполезно. Проклятье. Проклятье.

(Проклятье — самое весомое ругательство, исходившее от Мэдди.)

Она устала. Ей не удалось опуститься ниже, чем при первой попытке, и она миновала поле. Резко повернув назад, но все равно не потеряв высоту, она снова выругалась, когда самолет содрогнулся, автоматические закрылки тревожно захлопали, пока планер пытался решить, с какой скоростью он летел.

— Быть может, остановиться не так уж невозможно! — ахнула Мэдди. — Или эта консервная банка достигнет отметки в пять тысяч футов, или мы умрем. Дай-ка подумать...

Квини дала ей время на раздумья, наблюдая за высотомером. Они снова набирали высоту.

— На этот раз мы поднимаемся умышленно, — мрачно сказала Мэдди. — Я подниму тебя до трех тысяч футов. Не хочу взлетать выше, потому что потом не смогу опуститься. Ты сможешь безопасно прыгнуть.

—

Только что за мной пришло ужасное трио охранников — Энгель переговорила с ними раздраженным тоном, находясь за пределами моего слуха, то есть за дверью. Они были без перчаток, значит, находились здесь не для того, чтоб распорядиться насчет фенола. Слава Богу. Ну почему я такая грубая и недальновидная. Как бы там ни было, боюсь, что не успею закончить так, как пла

У меня есть пятнадцать минут.

Вместе с избитой француженкой меня повели через подвал в небольшой каменный дворик, который, наверное, когда-то был прачечной отеля. Она хромала, но поза ее была полна высокомерия, раны на лице и красивых босых ногах сочились кровью. Девушка меня игнорировала. Нас связали вместе, запястье к запястью. В этом маленьком каменном помещении, потолком которому служило небо, установили гильотину. Обычный в Берлине способ казни для женщин-шпионок.

Нам пришлось подождать, пока они готовились — открывали ворота на нижний уровень, чтобы поразить и развлечь уличных зевак, поднимали лезвие и закрепляли веревки. Я не знаю, как работает эта штуковина. Судя по тому, что на лезвии виднелась кровь, ею пользовались совсем недавно. Мы безмолвно стояли, связанные друг с дружкой. Я подумала, что они заставят меня смотреть. Убьют ее первой и заставят наблюдать за этим. А потом они убьют и меня.

Я знала, что она тоже это понимает, но, конечно же, она даже не посмотрела на меня и не заговорила, несмотря на то, что мы соприкасались руками.

Пять минут. Я назвала ей свое имя. Она не ответила. Они перерезали связывающие нас путы. Увели ее, а я смотрела — не отводила взгляда от ее лица. Больше я ничего не могла сделать.

Она отозвалась как раз перед тем, как ее поставили на колени.

— Меня зовут Мари...

Не могу поверить, что все еще жива; меня вернули в эту комнату, за этот же стол и заставили снова взять карандаш. Только теперь напротив меня за столом сидел фон Линден, а не Э. или Т. Он смотрел на меня, как я и просила.

Потерев глаза, я заметила, что мои руки все еще красные от крови Мари.

Я спросила фон Линдена, могу ли записать произошедшее, прежде чем продолжу работу. Он сказал, что я слишком много времени уделяю деталям своего пребывания здесь — интересная мелочь, к делу не относящаяся. Он отвел мне для этого только 15 минут и засек время.

У меня осталась одна минута. Как бы мне хотелось сказать больше, почтить ее память, дать ей нечто большее, чем мое бесполезное имя.

После моего фиаско прошлой ночью, думаю, они убили ее лишь для того, чтобы напугать меня и вытащить признание о том, что все это время я врала. В ее смерти повинна я — вот и реализовался один из самых больших моих страхов.

Но я не врала. Только что фон Линден сказал:

— Остановись.

Он откинулся на спинку стула, безразлично наблюдая за мной. Фенол все еще стоял там, где оставила его Энгель, но не думаю, что они собирались его использовать. Я сказала ему смотреть, и он смотрел.

— Пиши, маленькая Шахерезада, — сказал он. Это был приказ. — Поведай мне о своих последних минутах в воздухе. Закончи сказку.

Кровь Мари была на моих руках, и буквально, и фигурально. Теперь я должна закончить.

—

— Скажи мне, когда будешь прыгать, — сказала Квини. — Скажи, когда будешь готова.

— Скажу.

Маленькая рука на плече Мэдди не отпускала на протяжении всего подъема. Мэдди взглянула вниз, на огни посадочной полосы, три манящие точки света, приветственные, радушные, зовущие, — и решила попытаться приземлиться. Но уже без пассажира, без чьей-либо жизни, которая была в ее руках, — без того, с кем ей не хотелось потерпеть неудачу.

— Ладно, — сказала Мэдди. — С тобой будет все в порядке. Немного ветрено, поэтому не спускай глаз с огней и постарайся приземлиться на полосе! Они ждут тебя. Знаешь, как выбраться?

Квини сжала плечо Мэдди.

— Лучше поспеши, — сказала Мэдди. — До того, как этот дурацкий самолет взлетит выше.

— Поцелуй меня, Харди, — произнесла Квини. Мэдди издала непонятный звук — то ли смешок, то ли всхлип. Склонив голову к холодной руке на своем плече, она мягко коснулась той губами. Тонкие пальцы пробежали по ее щеке, последний раз сжали плечо и исчезли за перегородкой.

Мэдди слышала, как открылся задний навес. Она почувствовала слабый провал в балансе самолета, когда переместился вес. И полетела дальше одна.

Ормэ, 28 ноября 1943

Знаете, у Марии, Королевы Шотландии (чья бабушка, кстати, была француженкой, как и моя; ее мать тоже была родом из Франции) — у Марии была маленькая собака, терьер Скай, очень ей преданная. Через несколько минут после того, как королеву обезглавили, люди, наблюдавшие за казнью, заметили, как шевелятся ее юбки, и подумали, что ее безголовое тело пытается встать на ноги. Но то оказалась всего лишь ее собака, которую она пронесла в камеру, спрятав в юбках. Предполагалось, что Мария Стюарт встретит казнь с изяществом и мужеством (она надела красную сорочку, чтобы казаться мученицей), но не думаю, что она была бы настолько храброй, не прижимайся втайне к своему терьеру, не чувствуй его теплую, шелковистую шерстку своим дрожащим телом.

В последние три дня мне разрешили перечитать и перепроверить все, что я написала. История получилась толковой и почти что доброй.

Фрёйлин Энгель будет разочарована тем, что у истории нет должного конца. Мне очень жаль. Она ведь видела фотографии; нет смысла придумывать что-то обнадеживающее и вызывающее, если я должна рассказывать правду. Но будь честна с собой, Анна Энгель — разве вы не хотели бы, чтобы Мэдди благополучно приземлилась, как говорят Янки, и безопасно вернулась в Англию? Потому что это был бы счастливый конец, правильный конец для приключенческой истории двух шальных девушек.

Стопка бумаги плохо складывалась — страницы были разной ширины, длины и толщины. Мне нравились ноты для флейты, на которых пришлось писать под конец. Я старалась быть очень осторожной. Конечно, мне пришлось использовать обе стороны листа, но я писала карандашом очень легко, между строками нот, потому что в один прекрасный день кто-то мог бы захотеть снова сыграть эту мелодию. Не сама Эстер Леви, написавшая эту музыку и чье классическое библейское еврейское имя было аккуратно написано в уголке каждой страницы; я была не настолько глупа, чтобы думать, что она когда-либо снова увидит эти страницы, кем бы она ни была. Но, может быть, кто-то другой. Когда прекратится бомбежка.

Когда сменится течение. А оно сменится. Единственное, что я заметила, перечитывая эту историю, и чего не заметил Гауптштурмфюрер фон Линден — за прошедшие три недели я нигде не упомянула свое настоящее имя. Вы все знаете, как меня зовут, но не думаю, вам известно мое полное имя, поэтому я запишу его во всей пафосной славе. Я любила писать свое полное имя, будучи маленькой — как вы сейчас поймете, это было довольно крупное достижение для ребенка: Джулия Линдси МакКензи Уоллес Бифорт-Стюарт. Именно так оно было записано в моих настоящих документах, которых у вас нет. Мое имя — противоречие Фюреру, имя гораздо более героическое, чем заслуживаю, но мне все еще нравится писать его:

Леди Джулия Линдси МакКензи Уоллес Бифорт-Стюарт

Но я никогда не была Леди Джулией. Всегда думала о себе как о Джули.

Я не Шотландочка. Я не Ева. Не Квини. Я откликалась на эти имена, но никогда ими не представлялась. И как же я ненавидела быть Летным Офицером Бифорт-Стюарт последние семь недель! Именно так, вежливо и формально, обычно называл меня Гауптштурмфюрер фон Линден — «Что ж, Летный Офицер Бифорт-Стюарт, вы сегодня достаточно сговорчивы, поэтому, если вы наконец напились, приступим к третьему набору кодов. Пожалуйста, будьте точны, Летный Офицер Бифорт-Стюарт; никто ведь не хочет, чтобы эта раскаленная докрасна кочерга оказалась у вас в глазу. Кто-нибудь может ополоснуть испачканные трусики Летного Офицера Бифорт-Стюарт перед тем как отвести ее обратно в камеру?»

Поэтому, даже несмотря на то, что меня звали именно так, я думала о себе как о Летном Офицере Бифорт-Стюарт не более, чем как о Шахерезаде — еще одно имя, которое он мне дал.

Я — Джули. Так меня называл брат, так всегда звала меня Мэдди, и именно так я называла себя. Именно это имя я назвала Мари.

О Боже, если я сейчас перестану писать, они заберут бумагу, все листы — пожелтевшие рецептурные бланки, листы назначений, тисненый картон с Шато-де-Бордо и ноты для флейты, и я останусь ни с чем в ожидании приговора фон Линдена. У Марии Стюарт был ее терьер, а что я возьму с собой на казнь в качестве утешения? Каково утешение для каждого из нас — для Мари, Мэдди, судомойки, ворующей капусту, повешенной девушки, еврейского доктора — на гильотине, в воздухе или в удушающих газовых камерах?

И почему? Почему? Все, что я сделала, — это купила себе время, время, чтобы написать все это. Я не сказала никому ничего полезного. Я всего лишь поведала историю.

Но поведала правду. Не иронично ли? Меня отправили, потому что я отлично лгала. Но я рассказала правду.

Я даже вспомнила известные пробирающие до глубины души последние слова, которые приберегла для окончания истории. Они принадлежат Эдит Кавелл, британской медсестре, выведшей двести союзных солдат из Бельгии во время войны 1914-1918 годов, которую схватили и расстреляли за измену. Уродливый памятник в ее честь стоит неподалеку от Трафальгарской площади — не разбомбленный, но похороненный под мешками с песком, я заметила его, когда последний раз была в Лондоне («Последний раз, когда я видела Лондон»). Ее последние слова вырезали на постаменте памятника.

«Патриотизма недостаточно — у меня не должно быть ни к кому ни ненависти, ни враждебности».

На ее голове ВСЕГДА восседает голубь, даже под горой мешков с песком, и, думается мне, единственная причина, по которой она не чувствует ненависти к этим летающим крысам, — потому что она мертва уже двадцать пять лет и не знает, что они там.

Думаю, в действительности она говорила что-то вроде «Я с честью умру за свою страну». Не могу сказать, что я беспрекословно верю столь ханжескому пустословию. Поцелуй меня, Харди. Правда в том, что «Поцелуй меня, Харди» нравилось мне гораздо сильнее. Это отличные последние слова. Нельсон не вкладывал в эти слова никакого потайного смысла. Эдит Кавелл же дурила себя. Нельсон был честен.

Как и я. Настал мой конец, поэтому я просто буду сидеть здесь и писать это снова, и снова, и снова, пока буду в сознании или пока кто-нибудь не обнаружит, что я делаю, и не заберет ручку. Я должна говорить правду.

Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить

О.ЛГ. А. 1872 К. Но 4 ШдБ

[Письмо Амадею фон Линдену от Николауса Фербера, переведенное с немецкого:]

Штурмбанфюрер СС Н. Я. Фербер Ормэ

30 ноября 1943

Гауптштурмфюреру СС фон Линдену

Последний раз напоминаю, что Летный Офицер Бифорт-Стюарт приговорена к программе НиТ. Ее дважды видели под вашим арестом, и я вынужден буду принять официальные меры против вас, если это повторится.

Рекомендую отправить ее в Нацвейлер-Штутгоф в качестве показательного примера, с приказом казнить ее путем смертельной инъекции через шесть недель, если она переживет опыты.

Если у вас появится хоть толика сострадания к этой хитроумной лгунье, я пристрелю вас.

Хайль Гитлер!

Часть вторая

Киттихок

У меня удостоверение личности Джули.

У меня удостоверение личности Джули. У меня удостоверение личности Джули. ПРОКЛЯТЬЕ ПРОКЛЯТЬЕ ПРОКЛЯТЬЕ ПРОКЛЯТЬЕ У МЕНЯ УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ ДЖУЛИ ЧТО ОНА БУДЕТ ДЕЛАТЬ БЕЗ НЕГО??? Что же ей делать? Понятия не имею, как так получилось. Она проверила свои документы, я проверила свои, сержант Сильви проверил наши бумаги, та директрисоподобная офицер Спецопераций тоже все проверила, все всё проверили. Их мог напутать кто угодно.

Проклятье. Проклятье. Должно быть, мои документы у нее. Мне не стоит писать все это в бортовом журнале, ведь его нужно уничтожить, но это единственное, что я могу читать или писать, чтобы хоть как-то себя занять, пока не вернется один из связных Сопротивления. Поверить не могу, что не проверила все раньше. С тех пор, как мы здесь оказались, прошло два дня. Я все искала и искала — пропуск ВВТ нашла, но лицензия и регистрационное удостоверение пропали, а на их месте оказались талоны на питание Джули и поддельное французское удостоверение личности — на фотографии, притворяясь пугающим нацистским шпионом, она была не сильно похожа на саму себя. Катарина Хабихт. Совсем не представляю ее Катариной, хоть она все лето пыталась заставить меня называть ее Кете, ведь я едва привыкла думать о ней как о Еве.

Не то чтобы мои собственные документы или их отсутствие имели хоть какое-то значение для меня, ВЕДЬ Я ВООБЩЕ НЕ ДОЛЖНА НАХОДИТЬСЯ ВО ФРАНЦИИ. Но Джули, которая здесь быть должна, осталась БЕЗ ДОКУМЕНТОВ. У меня ее ПОДДЕЛЬНОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ.

Как? Как так вышло? Похоже на ситуацию, когда Разведка украла мои талоны на одежду, но то было сделано умышленно. И я обещала быть осторожнее.

Понятия не имею, что делать. Если меня поймают за этой писаниной, вне зависимости от того, кто это будет — немцы, французы, британцы или даже американцы, у меня будут проблемы. Я не должна ничего записывать. ТРИБУНАЛ. Но мне совершенно нечем заняться, а в руках у меня самая потрясающая ручка в мире — Этерпен, в кончике которой есть маленький шарик, а наполнена она быстросохнущими чернилами. Чернила обтекают шарик. Этой ручкой можно писать в полете, она не размазывается, а чернил хватает на год. КВС заказали тридцать тысяч таких ручек у сосланного венгерского газетчика, изобретшего их, а мне достался один из образцов в качестве подарка от сержанта Сильви, неравнодушного к женщинам-пилотам и маленьким светловолосым двойным агентам.

Знаю, что не должна писать, но мне нужно чем-то заняться, хоть чем-то. Последней записью было назначение на перевозку, значит, мне нужно подать рапорт. И извещение о несчастном случае. Фу. Но сделать нужно. Значит, этим и займусь.

Извещение о несчастном случае

Аварийная посадка в поле Дамаска, вблизи Ормэ, 11 октября 1943 — Лизандер R-3892

Разрешение на полет получено от СО, прямо перед взлетом совершено четыре успешных ночных посадки, три из которых — на искусственно-освещенную полосу. Полет через Ла-Манш — без происшествий, но с отклонением от курса над Каном во избежание противовоздушного оружия. Новый маршрут пролегал из Мон-Сен-Мишеля к Анже, где самолет был подстрелен с земли — повредили хвост. Были приняты меры для борьбы с возгоранием, но не удалось достичь необходимой высоты полета, потому что контроль над хвостовым оперением оказался полностью разрушен — самолет набирал высоту и едва маневрировал при спуске

—

Сейчас, думая об этом, я понимаю, что, должно быть, оторвался кабель регулировки хвостовой планки во время подъема после резкого спуска, в ином случае я не смогла бы нырнуть вниз.

От этой мысли меня начало трясти.

—

Ладно. Где мы в итоге оказались — застряли в подъеме и едва справлялись с управлением. Давление двигателя, температура и уровень топлива позволяли направляться к пункту назначения (с помощью пассажира), определить который не составило труда, однако по прибытию выяснилось, что сбавить высоту сложно, а приземлиться практически невозможно, поэтому мы сошлись на решении, что пассажиру нужно будет выпрыгнуть над полем, тем более что она проходила соответствующую подготовку, и вероятнее было, что она переживет прыжок, нежели падение самолета с наполовину заполненным баком топлива и грузом в пятьсот футов взрывчатки и детонирующим проводом.

Пролетев два круга над полем до момента прыжка пассажира, я поняла, что это смертельно утомительно, поэтому осталась в небе еще на полчаса, чтобы сжечь все топливо перед последней попыткой приземлиться. Посадочная полоса оставалась освещенной, поэтому я предположила — и должна была в это верить — что меня все еще ждали, ведь возможно, что мой пассажир успешно приземлился и сообщил о неисправности самолета. Удерживать горизонтальное положение становилось в труднее, и в конечном итоге я попыталась снизиться.

Не знаю, как мне удалось посадить этот драндулет — видимо, из чистого упрямства. Педаль поворота не позволяла мне вилять из стороны в сторону, и даже на низкой скорости с опущенными закрылками и выключенным двигателем эта чертова штуковина взмывала носом вверх. Невозможно было отпустить штурвал, чтоб включить посадочные огни, в темноте я плюхнулась на хвост и снова отскочила вверх — хотелось бы увидеть это с земли — отломав при этом все закрылки, и бедный Лиззи ушел на покой, закопавшись во взрытую землю задней частью фюзеляжа на другом конце полосы, прямо у реки. Самолет встал на дыбы, уставившись пропеллером в небо. Это заставило меня задуматься в совершенно ином ключе об аварии Димны в Хайдаун Райз. Я не понимала, что произошло, пока штурвал управления не ударил в живот, вышибив из меня весь воздух, в то время как головой я влетела в бронированную перегородку. Я очнулась, подвешенная за спину в кабине пилота и, уставившись на звезды, задавалась вопросом, когда же все это взорвется к чертям.

Сделать так, чтоб это было похоже на Извещение о несчастном случае, не получается, ну и черт с ним. По крайней мере, я могу записать это, пока помню.

Перед посадкой я выключила двигатель и подачу топлива, согласно бортовому журналу и руководству по вынужденным посадкам, поэтому все прошло тихо-мирно — несколько скрипов, парочка стонов да и только. Трое мужчин из приемной комиссии, один из которых был англичанином (агент УСО, организатор этой миссии с позывным Пол), вскрыли навес и вытащили меня из кабины наружу. Мы вчетвером кучей повалились на землю. Первыми моими словами на французской земле были:

— Извините, простите, мне так жаль!

Я извинялась снова и снова, думая о той злополучной паре беженцев, которых я должна была перевезти в Англию во время возвращения. И вдобавок я вспомнила, как извиниться по-французски: «Je suis désolée!». Ох, ну и кутерьма.

Они помогли мне сесть и попытались отряхнуть с меня грязь.

— Должно быть, это наша Верити, — сказал по-английски агент УСО Пол.

— Я не Верити! — Информация не слишком полезная, но я не сдержалась.

Воцарились смятение и хаос, а у моей головы оказался пистолет. Простите, но пистолет — это было уже слишком, чтобы справится с первым в жизни рапортом, особенно если учесть, что я вообще не должна была лететь, поэтому я разрыдалась.

— Не Верити! Кто вы, черт подери?

— Киттихок⁶⁴, — всхлипнула я. — Позывной Киттихок. Второй пилот Вспомогательного Воздушного Транспорта.

— Киттихок! Господи! — воскликнул английский агент. — Вы перевозили меня к управлению спецоперациями КВС в ту ночь, когда я отправился во Францию! — Пол по-французски объяснил своим товарищам, кто я, после чего повернулся ко мне и сказал: — Но мы ждали Питера!

— Сегодня днем он попал в автоаварию. Я не должна была...

Он закрыл мне рот грязной рукой и скомандовал:

— Не говорите ничего, что могло бы вас скомпрометировать.

Я снова начала реветь.

— Что произошло? — спросил он.

— Зенитные установки над Анже, — всхлипнула я. Это была моя нормальная реакция на оружие и бомбы, хоть и пришедшая на полтора часа позже обычного. — Попали в хвост и повредили кабель регулировки хвостовой планки и, думаю, один из рулевых кабелей тоже. Пришлось нырнуть вниз, чтобы потушить огонь, сбив с ног бедную Джу... Верити, а потом изо всех сил бороться с самолетом, а я не могла даже взглянуть на карту...

И еще больше ужасно постыдных рыданий. 

— Вас подбили?

Они все были поражены. Как я узнала позже, не потому, что нас подбили, а из-за того, что мне удалось не упасть в Анже и успешно доставить им пятьсот футов взрывчатки. С того момента они все были крайне добры ко мне. Хоть я и не заслужила. Единственная причина, по которой я не посадила пылающий самолет в Анже, — Джули. Мне никогда бы и в голову не пришло тушить огонь, если бы я не пыталась спасти ей жизнь.

— Боюсь, придется уничтожить ваш самолет, — сказал Пол следом.

Я не сразу поняла, что он имел в виду, особенно если учесть, что я блестяще справилась с разрушением сама.

— Больше нельзя использовать это поле, — сказал он. — Жаль. Однако...

Они застрелили немецкого постового. Не следовало мне этого писать. Но как-то все равно. Потом сожгу. Не могу мыслить здраво, пока пишу.

Они застрелили немецкого постового. Он оказался не в то время не в том месте — проезжал мимо на велосипеде, пока они прокладывали посадочную полосу. Какое-то время он просто наблюдал за происходящим и, как выяснилось, делал заметки, но когда они его заметили, то начал крутить педали что есть сил. Они не могли догнать его бегом, времени, чтоб добраться до своих велосипедов, тоже не было, поэтому англичанин пристрелил его. Вот так просто. Они были довольны образовавшимся велосипедом, но мысль о том, что им куда-то нужно девать тело, ужасала.

Разрушенный Лиззи с выжившим пилотом был даром свыше. Так или иначе, им нужно было уничтожить самолет, чтоб произошедшее было похоже на аварию, а не на запланированную посадку. Поэтому, хотите верьте, хотите нет, они усадили мертвого патрульного в кабину пилота, надев на него мою форму ВВТ. Им пришлось разрезать брюки по боковым швам, чтобы те налезли на бедолагу, но даже так застегнуть их не удалось, поскольку он был гораздо крупнее меня. Все это заняло некоторое время, а я ничем не могла помочь, ошеломленно сидя в стороне в одних трусах, сорочке и наброшенных сверху позаимствованных свитере и пальто. Митрайет — девушка, отдавшая мне свитер — должно быть, мерзла в одной оборчатой блузе под пальто. Они забрали еще и мои ботинки — как же мне было их жаль! Но вся моя форма британского пилота вместе со шлемом и парашютом подлежала уничтожению, за исключением летной сумки. Даже противогаз. За ним я скучать, конечно же, не буду. Все четыре года он только место зря занимал, бесполезно болтаясь на плече подобно бескрылому альбатросу цвета хаки. Не думаю, что помимо тренировок он мне еще когда-то пригодится.

Жаль, что я так и не прошла курсы машинистки — научилась бы стенографии. Я сумела написать все это мельчайшим шрифтом на трех страницах бортового журнала. Если бы еще прочитать можно было.

Подготовка самолета ко взрыву заняла много времени — и много беготни вокруг под бликами лунного света. Думаю, они были достаточно организованы, я же понятия не имела, что происходит, посему не была ни полезной, ни нужной. От беспокойства за Джули разболелась голова, и я задавалась вопросом, почему бы им просто не поджечь самолет и не покончить с этим. Как оказалось, у них было достаточно много оборудования, от которого они хотели избавиться в дополнении к треклятому трупу — полдюжины нерабочих радиоприемников, разобранных на части, плюс несколько устаревших, которыми никто не хотел пользоваться, — они отправили кого-то забрать их из укрытия и, сев на велосипеды, вернулись уже с тачками. Сейчас я прячусь в сарае, который они использовали для укрытия. Его владелец — фермер — выбросил сюда старый граммофон без трубы, сломанную пишущую машинку в картонной коробке, инкубатор для цыплят, наполненный обрывками проводов, слишком коротких, чтобы соединить что-либо — все для того, чтобы сделать вид, что самолет перевозил кучу радио-оборудования! Митрайет, старшая дочь фермера, единственная девушка среди всех них, помимо меня, веселилась, заполняя самолет мусором.

— Onze radios! — бормотала она себе под нос и хихикала. — Onze radios!

Одиннадцать радио. Это была шутка, потому что перевозить одиннадцать радиоприемников за раз — неправдоподобно. Каждый аппарат прикреплен к его радисту, а каждый радист закреплен за определенным кодом, кристаллами и набором частот.

Это озадачит немцев, когда они осмотрят обломки.

Пятьсот футов взрывчатки утащили прочь на повозке, запряженной лошадью. Потребовалось время, чтоб найти все ящики, поскольку несколько выпали из разрушенного фюзеляжа и задней кабины, которую Джули, естественно, оставила открытой. Она отлично справилась, связав большую часть груза. Все это происходило в свете луны, потому что никто не рискнул включать фонари — был установлен комендантский час, и все очень нервничали, — я приземлилась около часа ночи, и еще около часа мы возились, подготавливая Лиззи к уничтожению.

Не могу сказать, что чувствовала себя в безопасности в руках Сопротивления, но они безусловно очень изобретательны. Когда радиоприемники были загружены, а мертвый немец усажен на место, они открыли топливные баки, а поскольку самолет стоял практически вертикально, топливо просто вылилось, осталось лишь использовать немного взрывчатки, чтоб поджечь его. Легче простого. Огонек получился что нужно.

Должно быть, было около трех утра, когда мы выбрались с поля, а Лизандер Питера вспыхнул пламенем. Пришлось ехать в одной из телег, так как у меня не было ни брюк, ни обуви — они спрятали меня под той же мешковиной, воняющей гнилым луком и коровами, которую использовали, чтоб накрыть радиоприемники. Далее последовал ряд лестниц с одного чердака на другой в сарай, где я сейчас и нахожусь. Это небольшой тайник прям под пиком крыши. Если подлезть под вершину, можно спокойно сидеть. Меня еще не накрыл приступ клаустрофобии только потому, что большую часть жизни я провела в замкнутых пространствах. Места предостаточно, чтобы растянуться, если лечь. Делаю вид, что это хвост Фокс Мота — здесь так же холодно. Неудобнее всего мыться и стирать — всю воду и тазы передают по лестницам снизу или сверху.

Понятия не имею, что еще можно рассказать об аварии. Меня великодушно одели, накормили и спрятали, потому что понимали — если меня найдут, их всех расстреляют. Я — огромный риск, представляющий опасность для себя и окружающих, наверное, единственная сбитая женщина-пилот Союзных сил за пределами России. Я видела листовки. Вознаграждение в десять тысяч франков за поимку членов Союзных экипажей или парашютистов, «больше при определенных обстоятельствах». «Определенные обстоятельства» определенно включали в себя девицу, которая могла дать Люфтваффе шанс исправить положение вещей с Лунной Эскадрильей КВС.

И вдобавок, что пугало еще больше, я еврейка. Именно поэтому я никому не говорила свое настоящее имя. Я действительно ходила в гимназии при англиканской церкви, нашу еду сложно было назвать кошерной даже по праздникам, а единственным человеком, когда-либо ходившим в синагогу, был Дедуля. Но я все еще Бродэтт. Не думаю, что Гитлер помилует меня, потому что я безбожна.

Лучше об этом не думать. Первые полтора дня я вообще ни о чем старалась не думать. В миг отключившись, я проспала больше двадцати четырех часов, что было только на руку, поскольку в тот день ферму обшаривали немецкие солдаты. Место крушения оцепили на два дня, пока они фотографировали самолет со всех возможных ракурсов, включая воздух, и разбирали обломки. Поле все еще было оцеплено, но, по-видимому, им было тяжело удержать мальчишек-стервятников, охотящихся на сувениры от КВС! Гораздо более опасное хобби во Франции, чем дома.

Я все еще неважно себя чувствую — не из-за аварии, а от того, что пришлось удерживать самолет на одной высоте в течение последнего часа. Каждая мышца на руках горит огнем, начиная от кончиков пальцев до плеч, даже вся спина. Складывается впечатление, что я сражалась с тиграми. На самом деле, я совсем не возражаю против небольшого отдыха — никогда не могла расслабиться полностью даже на выходных. Была б моя воля, спала бы неделю.

Снова засыпаю. Свет попадает внутрь через маленькие дощечки, переплетенные мелкой проволокой, чтобы не впускать голубей. Основа чердака наполовину состоит из дощечек, и если вы достаточно подозрительны, то могли бы заметить, что снаружи их больше, чем изнутри. Это разумный тайник, но ненадежный. Прежде чем уснуть, нужно организовать какое-то место, чтобы прятать эти глупые писульки. Если кто-то прочтет, трибунал будет меньшей из моих проблем.

Хочу, чтобы Джули вернулась.

Провела весь день (Чт, 14 окт) на молотилке в амбаре, пытаясь научится стрелять из Кольта тридцать второго калибра. Веселуха. Митрайет и несколько ее дружков стояли на страже, пока Пол давал урок. Револьвер входил в набор обмундирования УСО, но у него был покрупнее — тридцать восьмой Кольт, — подобранный у мертвого солдата, и все они думали, что мне нужен такой, поскольку у меня не было больше ничего, что помогло бы мне скрыться — ни документов, ни знания французского. Для Пола же я была очередным агентом УСО, которого нужно было быстро обучить — понятия не имею, как так получилось, но вот она я, учусь владеть техникой «двойного нажатия» УСО. Дважды быстро стреляешь, когда выдается возможность — и не приходится брать никаких пленных. Я хороший стрелок. Думаю, я нашла бы это занятие более увлекательным, если бы не много шума и блуждающие повсюду руки Пола. Теперь я его вспомнила — тот перелет над Англией. Его ладонь у меня на бедре, прямо в небе. Тьфу. Митрайет говорит, что такая участь постигла не только меня — он цепляется к каждой женщине младше сорока, которая оказывается в пределах досягаемости его рук. Не знаю, как Джули терпит подобное и даже поощряет в рамках работы. Возможно, это доставляет ей больше удовольствия, чем мне? Нет, думаю, она просто смелее меня в этом плане, как и в любом другом в принципе.

Как оказалось, Митрайет — не настоящее имя девушки из Сопротивления. Она смеялась от того, что я так думала, но то был ее позывной. Она назвала мне и настоящее имя, что было неловко, поскольку отец постоянно звал ее, стоя под моим окном, когда приходило время кормить кур — мы находились на птицефабрике. Я не буду записывать ее настоящее имя. Митрайет переводилось как пистолет-пулемет. Такой позывной ей шел.

Маман — ее мать — родом из Эльзаса, и все дети свободно говорят по-немецки. У Митрайет еще есть младшая сестра, ее называют Ле Кадетт — думаю, это значит «младшая дочь»! Старший брат — офицер Гестапо — истинный француз, волею случая ставший мелкой сошкой в штаб-квартире Гестапо в Ормэ. Вся семья, включая Маман, презирала сотрудничество мальчишки с нацистами, но они хлопотали и кудахтали около него, когда тот появлялся дома. Очевидно, коллаборационистов настолько сильно презирали в Ормэ, что каждый готов был застрелить их, даже будь они обычными гражданами, не имеющими отношения к Сопротивлению, поэтому ему приходилось подчиняться. Этьен, кажется, так его имя — настоящее имя. Он не знает, но ему ничего не грозит. Он — отличное прикрытие для своей семьи, учитывая их причастность к Сопротивлению, и был отдан приказ оставить его в живых.

Вчера вечером Митрайет провела добрых два часа за разговорами со мной, здесь, на темном чердаке. Ее английский был так же никчемен, как и мой французский, но мы, несмотря на то, что упорно продолжали коверкать оба языка, прекрасно друг друга понимали. Мы наблюдали за дорогой, пока они перевозили часть взрывчатки — у нее был деревянный свисток в виде птички, чтобы предупредить остальных, если она увидит свет фар у подножия холма. Со времен моего прибытия взрывчатка была не очень безопасно спрятана под тюками сена на полу амбара. Постройке уже почти триста лет, может, даже больше — каркас, обмазанный штукатуркой, вроде Уитеншоу-Холла, и если кто-то уронит спичку или сигарету, он полыхнет подобно Везувию. Я никогда не смогу выбраться. Но стараюсь не думать об этом.

Также стараюсь не волноваться за Джули. Поговаривают, что позавчера она встретилась со своим первым связным. Не знаю, где и с кем, вся информация, которой я владею, с третьих рук, но знать, что она безопасно приземлилась, — огромное облегчение! Я понимаю, что приемная комиссия, подготовившая посадочное поле, не связана с условными связными Джули в Ормэ, а если быть точнее, они разные детали одного большого плана. Все должно работать как гонка, в которой Джули — эстафетная палочка, однако она пропустила первый элемент забега, который должен был закончиться здесь, вероятно из-за того, что в темноте приземлилась не там, где нужно.

Нужно взять за привычку называть ее Верити. Как все остальные. Ее миссия называется Дамаск, в честь самого почтенного члена сети — восьмидесятитрехлетнего старика, выращивающего розы, — все миссии находились под прикрытием торговли. Мне даже имя старикашки не назвали. Никто не пользуется настоящими именами, никто их даже не знает. Не хотелось бы случайно подставить Джули.

Ее задание было под грифом строжайшей секретности, поэтому ее первому связному даже не сказали, что она и ее груз уже на месте, пока она сама с ним не связалась. Поэтому, хоть ему и было известно о крушении Лизандера около Ормэ, он не знал, выжила ли она, пока не встретился с ней — но в то же время ни один из них не знал, в порядке ли взрывчатка. Но по всем цепям миссии распространился слух, что и Джули Верити, и взрывчатка на месте. Следующая остановка — ратуша. Предполагается, что она доберется до городского архива и просмотрит оригиналы архитектурных чертежей старого здания отеля, который подразделение Гестапо в Ормэ использует в качестве штаб-квартиры. Но она не сможет этого сделать, пока ее удостоверение личности у нас.

Мы не знаем, как это сделать. Митрайет не позволено говорить напрямую со связными Джули Верити, поэтому ей нужно найти кого-то, кто передаст информацию. Они очень тщательно разделяют свои задачи и имена. И мы не хотим передавать удостоверения Верити на имя Катарины Хабихт кому-либо, кроме Верити, т.е. лично в руки Катарине. Митрайет хочет попытаться сделать так, чтобы Верити забрала документы в одном из тайников Сопротивления. Это значит, что мы должны придумать пароль.

Я так говорю «мы», будто собираюсь сделать что-то эффектное, чтоб помочь, а не сидеть здесь, дуть на пальцы, согревая, и надеяться, что меня никто не найдет!

Операция должна идти по плану — у них есть оборудование, есть Верити, все связные на местах. Немного осторожности, планирования, и подобно Везувию полыхнет штаб-квартира Гестапо в Ормэ, а не этот амбар. Если бы только Кете Хабихт не оказалась в тылу врага с британскими документами Киттихок!

Начинаю думать, что назвать меня Киттихок по-немецки было самой дурацкой ее идеей. Жутко мило, но абсолютно непрактично. Хотя, честно говоря, она не ожидала, что я присоединюсь к ней в этой операции.

Разобрала и собрала револьвер Пола семь раз. Не так интересно, как копаться в кольцевом двигателе.

Прибыл еще один Лизандер.

Невероятно, но факт. Ему удалось пробраться мимо зениток и сесть там, где планировалось, — примерно в семидесяти милях к северу отсюда в понедельник, 18 октября. К несчастью, посадочная полоса превратилась в болото, потому что всю прошлую неделю шел дождь, думаю, во всей Франции. Приемная комиссия провела на поле пять часов, пытаясь вытащить самолет из грязи — они впрягли пару быков, потому что было слишком влажно даже для трактора, но в конечном итоге им пришлось сдаться, поскольку начало светать. Поэтому им пришлось уничтожить еще один самолет, и еще один пилот специального назначения застрял здесь.

Я сказала еще один, но это неправда, ведь я не пилот спецназначения. Однако весьма утешительно знать, что ты здесь не одна — очень по-свински, знаю, но ничего не могу с собой поделать.

Говорили, что этот самолет должен был забрать меня домой. Они собирались попытаться втиснуть меня туда вместе с двумя людьми, которых я должна была забрать в Англию — пришлось бы сидеть на полу, но УСО и ВВТ настойчиво желали видеть меня на родине и хотели вывезти отсюда. Но не вышло. Все что угодно можно организовать, реорганизовать, но в последнюю минуту все равно все пойдет не по плану. Каждое сообщение в Лондон должно быть кропотливо закодировано и доставлено на велосипеде к спрятанному в десяти милях отсюда радиоприемнику. Может статься так, что сообщение не отправят сразу же, потому что кто-то потревожил листочек в замочной скважине или ресничку, сложенную в записку для посыльного, после чего нужно выждать три дня, чтобы убедиться, что за ними нет хвоста. Лил ужасный дождь, с тысячефутовыми тучами и нулевой видимостью в долинах реки, где висит туман — здесь никто не мог приземлиться. Поля ближе, чем в Туре — в пятидесяти милях отсюда — не было, чтобы заменить то, что разрушила я.

Они называют разрушенное поле «brûlé» — сожженное. Благодаря мне.

Им придется послать Хадсон, чтобы забрать всех нас, потому что в Лизандере просто не хватит места. А значит, придется ждать, пока высохнет грязь.

Тьфу! Никогда не была такой унылой и несчастной в течение такого долгого времени — складывалось впечатление, что я живу в палатке — ни тепла, ни света. Мне дали одеяла из гусиного пуха и овчины, но постоянно лил дождь — серый, тяжелый, осенний дождь, который останавливал любую работу, даже если вы не были заперты на чердаке. Пару раз я спускалась вниз — каждый день они пытались кормить меня в фермерском доме, чтобы согреть и скрасить жизнь хоть каким-то разнообразием. Ничего не писала здесь неделю, потому что пальцы обморожены — постоянно жутко холодно. Мне нужны те варежки, которые я сделала по образцу из альбома для выкроек, что дала мне бабуля, с отворотами, которые можно убрать, освободив пальцы. Предметы первой необходимости для войск, кажется, так она называлась. Знай я, как необходимы будут те варежки, никогда не достала бы их из сумки — разве что для того, чтобы надеть. В отличие от противогаза.

Я хотела бы быть писателем — хотела бы суметь найти слова, чтоб описать ту густую смесь страха и скуки, с которой я жила последние десять дней, которая всегда была на шаг впереди меня. Должно быть, именно так ощущается тюремное заключение. Ожидание приговора — это не ожидание казни, поскольку я была не безнадежна. Но возможность закончить смертью всегда витала вокруг. Слишком реальная.

В то же время, дни мои унылее, чем у девушки на мельнице, бесконечно загружающей челноки — не оставалось ничего, кроме как посасывать замерзшие пальцы, как делал Джейми в Северном море, и волноваться. Я к такому не привыкла. Всегда что-то делала, всегда куда-то бежала. Понятия не имею, чем занять разум за неимением работы. Когда пускался дождь и видимость ухудшалась настолько, что невозможно было летать, остальные девушки в Майдсенде дремали, вязали или занимались ногтями. Вязания всегда было мало, от него становилось скучно, а на что-то большее, чем носки или варежки, не хватало сосредоточенности. В конечном итоге я всегда оказывалась у разобранного велосипеда.

Вспоминаю то Велосипедное приключение, когда я рассказала Джули о моих страхах — насколько незначительными они кажутся сейчас. Быстрый, внезапный ужас от взорвавшихся бомб не сравнится с нескончаемым, пронимающим до костей страхом обнаружения и плена. Он всегда со мной. Не бывает ни облегчения, ни надежды услышать сирену, говорящую о том, что все чисто. Постоянное опасение, понимание того, что в любую секунду может произойти худшее.

Я говорила, что боялась холода. Действительно, холод очень неприятен, но... это не то, чего следует бояться, так ведь? Каких десяти вещей я боюсь теперь?

1) ОГНЯ. Не холода и не тьмы. Под тюками сена на полу амбара все еще скрыто достаточное количество взрывчатки. Иногда ее запах непреодолимый. Похож на марципаны. Забыть невозможно. Если немецкий караульный совал сюда нос, понятия не имею, как он не заметил.

Хотите верьте, хотите нет, но это заставляло меня думать о том, как я целую вечность раскатываю глазурь для кексов.

2) Бомбежки моих бабули и дедули. Здесь ничего не изменилось.

3) Что в бомбежку попадет Джейми. На самом деле, теперь, ощутив часть того, с чем сталкивается Джейми, я беспокоюсь о нем гораздо сильнее.

4) Новое в списке: концентрационный лагерь нацистов. Не знаю, как они называются, не знаю даже, где находятся, — думаю, никогда не обращала на это внимания. Еще никогда они не были столь реальны. Дедуля часто зачитывал зловещие истории из Гардиан, никогда не придавая им особого значения. Но понимание того, что весьма вероятно я могу оказаться там, пугало похлеще любой газетной истории. Если меня поймают и не расстреляют в ту же секунду, то прилепят на меня желтую звезду и отправят в одно из тех жутких мест, и никто никогда не узнает, что со мной случилось.

5) ТРИБУНАЛА. Пытаюсь вспомнить о каких еще «страхах» рассказывала Джули. Большинство из тех, которые мы обсудили в тот первый день, в столовой, были такими глупыми. Постареть! Думать об этом сейчас неловко. Сказанное мною, когда мы катались на велосипедах, было лучше. Боязнь собак. Хах, это кое-что напомнило мне.

6) Пола. Пришлось выгонять его отсюда дулом револьвера — конечно же, это был его револьвер, тот, которым он научил меня пользоваться. Возможно, я слегка переборщила, наставив на него оружие. Но он появился на моем чердаке средь бела дня, и никто из семьи не знал, что он здесь, что было само по себе пугающе. Они тщательно отслеживают всех приходящих и уходящих, им необходимо доверять ему. Думаю, он хотел лишь поцелуев и объятий. Но, сильно расстроившись, он ушел и оставил меня наедине с чувством вины, стыда и чопорности.

Это ужасно меня пугало, больше после произошедшего, чем во время. Если бы он, или кто-нибудь другой, домогался ко мне, мне некуда было бы бежать. Я не смогла бы позвать на помощь. Пришлось бы тихо сдаться, без боя, или подвергнуть себя риску оказаться в лапах нацистов.

Почти всю ночь я пролежала, в оцепенении хватаясь за револьвер Пола и прижавшись ухом к люку в ожидании, что он вернется под покровом ночи и снова начнет приставать ко мне. Будто ему больше нечем было заняться по ночам! В конце концов, когда я уснула, мне снился немецкий солдат, стучащий в люк. Когда он вломился внутрь, я застрелила его в голову. Проснулась, задыхаясь от ужаса, а когда снова провалилась в сон, то все повторялось снова и снова минимум трижды. Я внушала себе: «То был всего лишь сон», но каждый следующий раз казался все более реальным.

Когда Митрайет принесла мне на завтрак хлеб, лук и это их жалкое подобие кофе, я рассказала ей о произошедшем. Конечно же, на английском. В конце я разразилась слезами. Она выразила сочувствие, хоть и была в замешательстве от того, все ли верно поняла. Так или иначе, она ничем не могла помочь.

«Конечно же, на английском» натолкнуло меня на страх под номером семь — быть англичанкой. Думаю, я рассказывала Джули, что боюсь неправильно надеть форму и что люди будут смеяться над моим акцентом, и мне кажется, что в каком-то смысле я все еще переживаю об этом — но уже по совершенно другой причине. Моя одежда! Вещи Митрайет не подходили мне в талии и бедрах, поэтому приходится носить вещи ее матери — устаревшие и строгие, какие не надела бы ни одна уважающая себя девушка моего поколения. Свитер Митрайет был по размеру, и мне дали латанный-перелатанный шерстяной пиджак, когда-то принадлежавший ее брату, но такое сочетание верхней одежды и безвкусного платья выглядело ужасно странно. В дополнение к наряду шли деревянные башмаки — прямо как бабулины для сада. На вещи получше не стоило даже надеяться до тех пор, пока мы не используем талоны Джули на одежду. Я не возражала против такой безвкусицы, но было очевидно, что одежда на мне — не сочетаемый набор, и, увидев меня, люди начнут задаваться вопросами.

А мой «акцент»! Что ж. Митрайет сказала, что по тому КАК Я ХОЖУ можно сделать вывод, что я не из Ормэ. Пойди я в местный магазинчик, одетая по последней моде и не произнеся ни слова, то все равно выдам себя и всех окружающих. Я так боюсь их подвести.

Ах да, подвести людей. Это следующий пункт в списке страхов или вины? Похоже на кусок гранита, застрявший в извилинах мозга и ранящий их. Подвести людей. Большой зацикленный список неудач и беспокойств. Что, если меня поймают и я выдам расположение Лунной Эскадрильи КВС? Я уже подвела всех пилотов Лизандеров, которые так любили и поощряли меня, что позволили полететь на одном из их самолетов во Францию. Управление Специальными Операциями тоже мне доверилось, не говоря уже о беженцах, которых я должна была отсюда забрать. Как и уверяли коллеги из ВВТ, я — сплошной провал, лишь занимаю спальное место, еще и ушла в самоволку. Ужасно думать, что я случайно могу предать и своих благодетелей — лишь будучи найденной на территории их владений, или будучи пойманной и в ходе пыток сдав их. Не верю, что смогу утаивать информацию от Гестапо, если они возьмутся за меня. Ох черт, я снова вернулась к теме о расположении Лунной Эскадрильи и Гестапо.

Все ниточки ведут к подразделению Гестапо в Ормэ. Что же, они сойдут за страх под номером девять. Тайная полиция нацистов, еще одна вещь, от мыслей о которой мне становится дурно. Я практически уверена, что штаб-квартира Гестапо в Ормэ будет первой остановкой на пути в тюрьму, в которой меня настигнет конец.

Разве что штаб-квартира взлетит на воздух раньше. Но не похоже, что это случится в скором времени. Мы здесь уже десять дней. Отчасти причина, по которой я не писала ничего на прошлой неделе, заключается в том, что я не хочу излагать на бумаге то, что собираюсь написать, не хочу давать шанс на существование всем этим кошмарным «возможно». Кроме того, позволь я себе писанину в течение этой недели — и половина запасов моей бумаги ушла бы на перечень вероятностей и недоумений. Прошло слишком много времени. Ждать новостей, ждать хоть чего-нибудь — пытка, настоящая пытка.

Джули исчезла. Первая встреча действительно состоялась — в четверг, 12 октября, на следующий день после того, как мы оказались здесь, но после этого она просто исчезла, будто никогда и не была во Франции. Сегодня уже 21. Вестей о ней нет больше недели.

Теперь я понимаю ее мать, играющую в миссис Дарлинг и оставляющую окна в комнатах детей открытыми, когда те уезжали. Пока ты притворяешься, будто они могут вернуться — надежда есть. Не думаю, что в мире существует что-то хуже, чем не знать, что случилось с твоим ребенком — никогда не узнать.

Это происходит постоянно. ПОСТОЯННО — люди просто исчезают, порою целыми семьями. И ничего о них больше не слышно. Они пропадают без вести. Сбитые пилоты, утонувшие моряки — это ожидаемо. Но здесь, во Франции, это случается и с обычными людьми. В одно мгновение соседний дом просто становится пустым, почтальон не появляется на работе, а друг или учитель не приходит в школу. Думаю, было время, возможно, пару лет назад, когда существовал шанс, что они просто сбежали в Испанию или Швейцарию. И даже сейчас существовала толика надежды, что Джули просто залегла на дно, пока не минует опасность. Но чаще всего пропавшего, словно несчастного голубя, попавшего в лопасти пропеллера бомбардировщика Ланкастер, затягивали шестеренки смертельного механизма нацистов, и тех теплых крыльев и трепыхающегося сердца словно никогда и не существовало.

Об арестах не существует никаких публичных записей. Хоть они и случаются ежедневно. Очень часто люди, дабы избежать неприятностей, просто отворачиваются, видя уличную драку.

Джули пропала. Писать это, видеть эти слова на краю бортового журнала рядом с «де Хевилленд Москито — отказ двигателя после взлета» — больно. Но это правда. Она исчезла. И уже, должно быть, мертва.

Боюсь, что меня поймают. Боюсь, что Джули мертва. Но больше всего меня пугает вероятность — практически уверенность — того, что Джули — узница Гестапо в Ормэ.

Леденящий душу страх овладел мною, когда я написала это, а читая написанное, я начинаю дрожать.

Пора прекращать. Эти чернила изумительны — не текут, даже если плакать над ними.

Верити, Верити, нужно называть ее Верити. А, черт с ним.

Они не могли ничего предпринять — не могли сами связаться со связными. Все зашло в тупик с тех пор, как пропала Джули. Предполагалось, что она будет основным звеном в этой миссии, информатором, немецко-говорящим переводчиком, соединяющим ратушу и штаб-квартиру Гестапо. Митрайет для этого не годится — она местная, слишком подозрительно. Вся миссия Дамаск сейчас на грани провала от страха, что пленение Джули раскроет их.

То есть, что Джули раскроет их. Выдав информацию под пытками. Чем дольше молчание, тем более очевидно, что ее схватили.

Между тем, они все еще пытаются что-то решить насчет меня. Прошло уже две недели, но ничего не изменилось.

Сделали мои фото. Их принесут позже. Тяжело свести меня с доверенным фотографом, занятым по всем фронтам. Большинство переговоров проходили без меня, но они хорошо постарались, говоря от моего имени, — могу только представить, как нервничала Маман Митрайет, пока я, фотограф и Пол сидели в ее гостиной.

Идея заключается в том, чтоб сделать поддельное удостоверение Верити удостоверением Киттихок — то есть моим — то есть я стану Катариной Хабихт. Превращусь в тихую и не слишком приметную кузену из Эльзаса, чей дом разбомбили и которую отправили сюда помогать на ферме под присмотром семьи. Это риск по многочисленным причинам, худшая из которых состоит в следующем — всегда есть вероятность, что Джули схватили и она может скомпрометировать это имя. Мы часами говорили об этом — Митрайет, Маман и Папа, я в качестве главного консультанта и Пол в качестве переводчика. Если нацисты поймали Джули, в смысле, Верити, мы должны предположить, что 1) в придачу у них оказались лицензия пилота и регистрационная карта на имя Маргарет Бродэтт и они уже знают МОЕ настоящее имя и 2) Джули сказала им свое настоящее имя, потому что как офицер, подчиняющийся Женевской конвенции, она имеет право на подобающее отношение в качестве военнопленного. Мы не думаем, что она назвала им имя с забытого удостоверения Катарины Хабихт. Полу же не кажется, что они вообще спрашивали об этом, а даже если удосужились, она могла сказать им что угодно, а они бы и не ощутили разницы. Она могла придумать имя — она должна была это сделать. Либо же выдать им Еву Зайлер.

Но единственной настоящей причиной, по которой она не назовет им имени Катарины Хабихт, было ее понимание того, что она знает — если вдруг я безопасно приземлилась, это единственный документ, который у меня есть.

Фотограф также работал и «на врага». Британским летчикам подобает иметь при себе парочку фотокарточек в наборе первой необходимости, когда они летят над территорией Европы, просто на случай, если их собьют и понадобится поддельное удостоверение. Но мои фотокарточки будут сделаны официальным уполномоченным Гестапо фотографом-французом! Увеличенные снимки моей аварии — его рук дело, и несколько из них он привез с собой, чтобы показать нам. Невозможно описать те трепет и ужас, возникшие при наблюдении за тем, как он открывал застежку на картонной папке, а затем доставал глянцевую бумагу, предназначавшуюся для капитана Гестапо в Ормэ. Словно хватка первых призрачных пальцев холодного воздуха, торкающая твои крылья, когда грозовые облака, которые ты пытаешься обуздать, начинают тебя догонять. Так же близко и я к гестаповцам в Ормэ — через руку фотографа.

Он по-английски предупредил «Не очень приятный вид». Самое тревожное во всем этом — знать, что то должна была быть я. Что ужасный обгоревший труп одет в мою одежду, что сплавившиеся кости и кожа в кабине пилота — на моем месте. На вдавленном обломке грудины все еще проглядываются крылышки ВВТ. Взорвавшая часть призрачных крыльев, просто крыльев — нельзя было сказать, что они символ ВВТ.

Мне это не понравилось. Зачем было фокусироваться на значке пилота... просто... Зачем?

— Для чего это? — спросила я. Я едва справлялась с французским. — Что они сделают с этими фотокарточками?

— В Ормэ заключен английский летчик, — объяснил фотограф. — Они хотят показать ему эти фото, задать вопросы насчет них.

На этой неделе они сбили британский бомбардировщик. В хорошую погоду стаи союзных самолетов бороздят наше небо по ночам, а иногда даже днем. Кажется, мы прекратили бомбить Италию после вторжения Союзных войск в прошлом месяце, но с тех пор как Италия объявила войну Германии, становится все горячее. Мы слишком далеко от Ормэ, чтобы расслышать сирены, если только ветер не дует в нашем направлении. Но можно увидеть, как полыхает небо, когда артиллеристы на земле стреляют по самолетам.

Крепко сжимая в руках снимок моих крыльев крупным планом, я пыталась совладать с мыслями. Это была самая безобидная фотокарточка фальшивого пилота, но именно она тревожила меня больше всего. Наконец я взглянула на Пола.

— Что может знать захваченный парень из экипажа бомбардировщика о разбившемся самолете разведки?

Он пожал плечами.

— Это ты мне скажи. Ты ведь пилот.

Лист глянцевой бумаги в моих руках дрожал. Я тут же взяла себя в руки. Управляй самолетом, Мэдди.

— Думаете, их захваченный английский пилот — это Верити?

Пол снова пожал плечами:

— Она не пилот.

— И не английский, — добавила я.

— Но у нее твои английские лицензия пилота и регистрационная карта, — тихо отметил Пол. — Но на твоем британском удостоверении ведь нет фотографии, правильно? Ты — гражданская. Поэтому, даже знай они, как тебя зовут, они без понятия, как ты выглядишь. Так скажи мне, Киттихок, насколько убедительны эти фото? Ты узнаешь себя? А кто-то другой узнает?

В расплавленном трупе едва ли можно было узнать человека. Но эти крылышки ВВТ... Ох, я не хочу, чтобы Джули показали эти фото и сообщили, что она смотрит на меня.

Потому что она узнает самолет. Никто не станет отрицать, что это именно наш самолет — метка все еще видна, R 3892. Я просто... не могу об этом думать... Не могу думать о том, как Джули в тюрьме заставят смотреть на эти карточки.

Я сказала Полу:

— Спроси у фотографа, насколько он может задержаться, прежде чем ему придется вернуть их.

Фотограф понял меня без перевода.

— Я подожду, — сказал он. — Капитан Гестапо подождет. Фото получились не очень хорошо, возможно, не слишком чистые — нужно все переделать. Это займет много времени. Англичанину есть что рассказать капитану помимо этого. Он пока не увидит фото пилота. Для начала, мы можем отдать те, другие...

Он вытащил из папки еще один глянцевый лист и передал мне. На ней были изображения задней кабины изнутри, полной испепеленных «onze radios» — одиннадцати «радиоприемников».

Я задыхалась от смеха. Черт меня дери, знаю, но это ОТЛИЧНАЯ фотокарточка — абсолютно убедительная. Это лучшее, что я видела за последние две недели. Если Джули у них, и они покажут ей эти картинки, это будет даром. Она узнает оператора и назначение каждой из этих штуковин, их частоты и кода. Она поведет их вслепую.

— О да, да-да-да! — начала заикаться я слегка истерично, и все нахмурились. Я отдала обе фотокарточки — одна из них сломит Джули, а вторая спасет. — Отдайте им эту.

— Хорошо, — сказал фотограф, холодно и нейтрально. — Хорошо, мне только на руку, что хотя бы часть будет доставлена им вовремя.

Я так... просто чертовски стыдно за все те риски, которые все берут на себя, за двойные жизни, которые они все ведут, за то, как они пожимают плечами, но продолжают работать.

— А теперь мы сделаем ваше фото, мадемуазель Киттихок.

Маман двинулась ко мне и попыталась пригладить мою прическу. Бесполезно. Фотограф сделал три снимка и начал смеяться.

— Твой улыбка слишком широка, мадемуазель, — сказал он. — Здесь, во Франции, нам не нравится такие удостоверения. Твой лицо должен быть... нейтральным, так? Нейтральным. Как Швейцария!

Мы все рассмеялась, слегка нервно, и, кажется, все закончилось тем, что я в открытую пялилась на них. Попыталась улыбнуться каждому — это единственное, что я знала о работе под прикрытием на оккупированных территориях. Ну и еще как стрелять из револьвера методом «двойного нажатия».

Словами не передать, как сильно я ненавижу Пола. Фотограф принес пару шерстяных брюк на подкладке, принадлежащих его жене, хороших, качественных и не слишком изношенных, и отдал их мне, сложив свое оборудование. Я была так удивлена и благодарна, что снова начала заикаться. Бедный мужчина неверно все понял и принялся извиняться, что не принес одежды посимпатичнее! Маман налетела на меня, одной рукой вытирая мне слезы уголком фартука, а второй показывая, насколько теплые штаны изнутри. Она сильно переживала за меня.

Пол повернулся к фотографу и дружеским тоном, словно они делили пинту в пабе, внес небольшую ремарку. Однако он сказал это по-английски, чтобы могла понять только я и больше никто.

— Киттихок не нужны штаны. Она все равно не пользуется тем, что у нее между ног.

—

Ненавижу его. Ненавижу.

Я знаю, что он организатор, краеугольный камень этой миссии Сопротивления. Я знаю, что моя жизнь зависит от него. Я знаю, что могу доверить ему вывезти меня отсюда. Но все еще НЕНАВИЖУ ЕГО.

—

Фотограф смущенно рассмеялся Полу в ответ — по-мужски понимая столь грязную шутку — и окинул меня беглым взглядом, чтобы увидеть мою реакцию — но я, конечно же, ревела в огромных фермерских объятиях Маман и выглядела так, будто даже не услышала. Я же сделала вид, что так и было, потому что намного важнее сейчас было поблагодарить фотографа, чем врезать Полу.

НЕНАВИЖУ ЕГО. После того, как ушел фотограф, я должна была идти на еще одну тренировку с Полом. Он ВСЕ РАВНО не мог держать руки при себе — даже после того, как я наставила на него пистолет, даже под наблюдением Митрайет — оставляя их на моей руке или плече гораздо дольше положенного, он все же не позволял себе зайти дальше. Он, должно быть, догадывался, как сильно я хотела снести ему мозги его собственным пистолетом. Но очевидно, что опасность его лишь подстегивала, а меня, несмотря на жестокие сны, — нет. Надеюсь, это он тоже знает.

В последние выходные каждого месяца Маман позволено убивать специально уполномоченную курицу, чтобы приготовить воскресный обед для дюжины офицеров Гестапо. Поскольку Этьен был местным, его семья должна была регулярно развлекать его начальство, а нацисты, ясное дело, знали, что на ферме лучше, чем в городе. Во время последнего их визита я целых три часа провела, сжимая в руках свой Кольт тридцать второго калибра так крепко, что руки болели даже спустя несколько дней. Поглядывая украдкой через решетки в стене амбара, я запросто могла разглядеть капот их сверкающего Мерседеса, припаркованного во дворе, и заметить грязь на подоле длинного кожаного плаща капитана, когда они возвращались.

Про визит мне рассказала Кадетт. На самом деле ее звали Амели. Кажется немного странным не писать имена членов семьи, поскольку нацисты с ними знакомы. Но я привыкла думать о семье Тибо просто как о Маман и Папа, а Митрайет такая же Габриэль-Тереза, как и Джули — Катарина. Семья позволяла Амели болтать без умолку, когда нацисты оккупировали их кухню — казалось, что в голове ее опилки, но своим эльзасским немецким она очаровывала всех и каждого. Она всем нравилась.

Они пытаются сделать свои визиты менее формальными — все одеваются в гражданское, хотя почести капитану Гестапо оказываются не меньшие, чем Королю Англии. И Митрайет, и ее сестра согласны с тем, что он чертовски пугающий — спокойный, с приятным голосом, никогда ничего не говорящий, не обдумав. Примерно в том же возрасте, что и Папа Тибо, фермер. Подчиненные боялись его до ужаса. У капитана не было фаворитов, но он любил беседовать с Амели и каждый раз приносил ей маленькие подарки. В этот раз это была маленькая спичечная коробочка с тиснением отеля, который они забрали под собственные нужды, — ШдБ, Шато де Бордо. Амели добросердечно отдала ее мне, но я же не собиралась поджечь здесь что-нибудь!

Они начинают с напитков. Мужчины стоят на кухне, потягивая коньяк, Ле Кадетт обслуживает их, Митрайет неловко сидит в углу рядом с угрюмой немецкой девушкой, которую таскают повсюду в качестве секретаря/камердинера/рабыни капитана — к тому же она их водитель. Она не выпивала коньяк с мужчинами, ее руки заняты папкой капитана, перчатками и шляпой на протяжении всего краткого обмена любезностями.

Сегодня у брата, Этьена, на лбу над левым глазом красуется огромная уродливая шишка — совсем свежий фиолетовый синяк с кровавой вмятиной в центре, все еще опухший. Ле Кадетт полна сочувствия к нему, Маман и Митрайет же более сдержанны. Они не посмели спросить, как он его получил, но младшая сестренка оказалась смелее, хоть и не добилась ответа, — он был очень смущен оказанным ему вниманием, ведь суета развернулась прямо на глазах его начальника, двух коллег и той девушки.

Поэтому Ле Кадетт повернулась к капитану и спросила:

— Весь рабочий день Этьен дерется с людьми? Тогда он мог бы вернуться в школу!

— Твой брат очень воспитанный человек, — ответил капитан. — Но иногда жестокие узники напоминают нам, как опасна может быть работа полицейского.

— А ваша работа тоже опасна?

— Нет, — мягко сказал он. — Я лишь говорю с людьми.

— Жестокие узники, — заметила она.

— Именно поэтому мне нужен твой брат — защищать меня.

В этот момент рабыня-секретарша очень-очень тихо хихикнула, прикрыв рот рукой — притворилась, будто покашливает, и отрывисто махнула в сторону травмированной головы Этьена, прошептав сидящей рядом Митрайет: «Это сделала женщина».

— Он заслужил? — так же шепотом спросила Митрайет. Секретарша пожала плечами.

Не знать, что происходит или что случилось с Джули, — аду подобно. Прошло больше трех недель, уже ноябрь. И полная тишина — с таким же успехом она уже могла добраться до темной стороны луны. Удивительно, на сколь тонких нитях могут висеть наши надежды.

Они не допрашивают женщин в Ормэ — думаю, обычно их отправляют прямо в тюрьму в Париже. Уверена, мое сердце на секунду остановилось, когда я услышала это, и еще разок, когда записала услышанное.

Это сделала женщина.

Не знаю, разочарование это или облегчение, но весь вчерашний день (Вскр, 7 ноября) я пыталась выбраться из Франции, но снова вернулась в тот же старый амбар — измученная, но на взводе. Писать могу только потому, что уже светает, и Пол дал мне таблетку Бензедрина⁶⁵, чтобы хватило сил.

Рада снова видеть эти заметки. Я оставила их здесь, дабы не быть раскрытой, если меня поймают в моем пятидесятимильном походе к посадочному полю. Конечно же, я миллион раз говорила себе, что нельзя ничего записывать, но, думаю, в следующий раз я возьму их с собой. Оставила их здесь, и возникло чувство, что я лишилась частички себя, да и потерять бортовой журнал — предательское преступление.

Ехала я в багажнике небольшой машины, принадлежащей другу Папы Тибо — Ситроен Розали — 4-цилиндровый двигатель как минимум десятилетней давности, работающий на отвратительной смеси из каменноугольной смолы и этаноле из сахарной свеклы. Бедный двигатель просто ненавидел это пойло — пыхтел и отплевывался всю дорогу — допускаю, что я не задохнулась выхлопами лишь по счастливой случайности. У Папы Тибо был собственный фургончик на ферме, но и он, и его водитель столь тщательно регулировались, что они не смели использовать его для нужд Сопротивления. Во время вчерашнего путешествия, воскресным днем, пришлось миновать как минимум шесть контрольно-пропускных пунктов, каждые десять миль. Они не всегда знают, где будет находиться очередной КПП, но для обратной дороги после комендантского часа было полезно выяснить. Меня заперли вместе с плетеной корзинкой для пикника и парой кур-несушек, которых весьма законно перевозили на другую ферму. Суета вокруг кур была невообразимой. Хотя, в отличие от меня, у них были документы.

Отличное отвлечение вышло. Как только кто-то открывал багажник, а это происходило на половине КПП, куры начинали кудахтать, как... собственно, как куры! Трудность для меня, свернувшейся клубочком в задней части багажника под пустыми мешками, состояла не в том, чтобы попытаться избежать сердечного приступа каждый раз, как кто-то открывал багажник, а чтобы попытаться не захохотать в истерике.

Чтобы добраться до посадочного поля, потребовалось много времени — когда мы прибыли, уже стемнело, а все куры были доставлены в конечный пункт назначения. Мне пришлось ждать около часа в тайнике, пока завершилась «куриная» сделка, но для меня припасли сэндвич и немного коньяка. Через поле, которое было под уклоном, но не критичным, проходили высоковольтные линии, которые мне ни капли не понравились, как, думаю, и любому пилоту, который ни разу из-за этого тут не приземлялся, а мне придется...

Кроме меня и кур в поездке еще принимали участие: водитель, друг Папы Тибо, сам Папа Тибо, ответственный за продажу кур, Амели и Митрайет, отвечающие за достоверность воскресного пикника, и Пол, как надсмотрщик за выполнением плана. Всю дорогу Пол сидел между девочками, в то время как Амели ворковала, лежа у него на плече. Она потрясающая актриса, эта Кадетт. Под нижним сидением они спрятали парочку Стенсов — тезок Митрайет, автоматов — и радиоприемник. Поле находилось прямо в конце грунтовой дороги, с тремя деревянными воротами по пути — «наши» охранники уже были размещены около каждых. Все они приехали на велосипедах, которые сейчас были спрятаны в придорожных кустах. Некоторые ехали по двое, чтобы, когда пассажиры самолета улетят, не пришлось тащить за собой пустые велосипеды. Местный «наземный экипаж» установил наш радиоприемник, подсоединив его к батарее бедной Розали, а антенну установили на дереве, под которым удобно пряталась машина, чтоб ее не было видно с воздуха. Прием сигнала поначалу был отличный, хотя усиливающийся ветер усложнял слышимость.

Мы столпились у радио в ожидании сигнала от БиБиСи, двое или трое из нас были с наушниками...

...ICI LONDRES...

ЭТО ЛОНДОН! Так волнующе — другого слова не подобрать — ВОЛНУЮЩЕ слышать БиБиСи — просто невероятно. Сколь удивительно и поразительно, что существуют такие технологии, такие связи — через сотни миль между нами, поля и леса, реку и море, через всех постовых и их оружие — технологии, обходящие их в мгновение ока. И затем этот размеренный голос, говорящий на чистом французском так, что понятно даже мне, и складывается ощущение, что говорящий стоит подле меня, втайне сообщая на сумеречном европейском поле о том, что твой спасительный самолет уже в пути!

Пол представил всех ребят из приемной комиссии — естественно, не настоящими именами. Пришлось пожать им всем руки. Тяжело запомнить всех по именам после одной-единственной встречи в ночи. Среди них была девушка, которую должны были забрать вместе с нами, радистка — ее позарез нужно было отправить обратно в Англию, поскольку в Париже у нее на хвосте, кажется, сидела половина Гестапо.

— Даже не знаю, что мы будем без тебя делать, Принцесса, — сказал Пол, крепко обнимая ее.

— Я вернусь, — тихо сказала она. Совсем не похожа на Джули — застенчивая и тихая. Должна держать себя в руках. Не представляю, какие крепкие нервы у этих людей.

Затем Пол указал на меня:

— Тот юноша, приехавший последним на велосипеде, — еще один пилот, тот, что застрял в грязи к северу отсюда. Вы, должно быть, знаете друг друга?

Я обернулась. Это был Джейми, ДЖЕЙМИ БИФОРТ-СТЮАРТ. Даже в сгущающихся сумерках, в восковом свете луны я узнала его. В тот же миг наши взгляды пересеклись. Он бросил велосипед, и мы кинулись друг другу навстречу. Он выпалил:

— Мэ... — Едва не назвал меня по имени. Вовремя спохватившись, он плавно исправился: — Милая! — и наклонил меня в лишающем рассудка Голливудском поцелуе.

Мы оба прервались, задыхаясь от нехватки воздуха.

— Прости, прости, прости! — зашептал он мне на ухо. — Первое, о чем я подумал — хоть бы не раскрыть твое имя, Киттихок! Обещаю, больше не буду...

Затем нас двоих накрыло волной дурашливости — мы хихикали, словно полные идиоты. Я очень быстро поцеловала его в ответ, чтобы он понимал, что я совсем не против. Он бросился ко мне, но одной рукой приобнимал за плечо — они все такие, эти Бифорт-Стюарты, ласковые, словно щенки, и жутко привыкшие к подобному. Это не по-британски! Ну или хотя бы не по-английски, но не думаю, что подобное в духе шотландцев. Краем глаза я заметила наблюдающего за нами Пола, который все еще одной рукой придерживал за талию девушку, но он быстро отвернулся и что-то сказал одному парню из наземного экипажа.

— Что-нибудь слышно о Верити? — внезапно спросил Джейми.

Я покачала головой, не в силах собраться с духом для ответа.

— Черт подери, — пробормотал он.

— Расскажу тебе про одно рискованное дельце Пола...

Мы пошли к машине, в которой Амели блаженно уснула на заднем сидении. Митрайет, как обычно внимательно глядя вокруг, сидела на капоте, а на коленях лежал один из ее Стенов. Самолет прибудет лишь через пару часов — приемная комиссия как раз организовывала посадочную полосу, привязывая к палкам электрические фонари. Нам же не оставалось ничего, кроме как ждать и наблюдать, пока не придет время зажечь огни.

— Рискованное дельце? — переспросил Джейми.

— В Париже есть женщина, которая ведет радиопрограмму для Янки, — сказала я Джейми. — Пол спрашивал у нее, не могла бы она взять интервью у гестаповцев из Ормэ, возможно, даже добавить немного пропаганды в их поддержку в свое шоу, чтобы дать понять американским парнишкам на боевых кораблях, до чего же мы бессердечны, раз отправляем невинных девушек в логово врага в качестве шпионов, и как хорошо относятся к ним немцы, словив на горячем. Ведущую зовут Джорджия Пенн...

— Господи, разве не она ведет это кошмарное шоу для Радио Третьего Рейха «Нет места лучше дома», или как оно там называется? Я думал, она нацистка!

— Она... — Я не могла подобрать подходящее слово, кроме «двойной агент», которое не очень подходило, поскольку она была не такой. — Она не посыльный, она не передает послания... Как называли человека, которого король отправлял вперед своего войска и надеялся, что его не убьют?

— Геральд⁶⁶?

— Именно! 

Я должна была помнить. Ведь так называется американская газета, для которой она пишет.

— Чем она нам полезна, пока продвигает эту пронацистскую кампанию в Ормэ?

— Она попытается найти Верити, — мягко сказала я. Вот чем занимается эта женщина, эта сумасшедшая американская радиоведущая, и, несмотря на то, что зарплата ей выплачивается нацистским Министерством Пропагандирования в Берлине, она смело идет в тюрьмы и лагеря, чтобы отыскать людей. Иногда. Порой она отказывается. Порой слишком поздно. Слишком часто случается так, что люди, которых она ищет, просто не могут быть найденными. Но она пытается. Она проникает внутрь, развлекает заключенных солдат, и выходит оттуда с информацией. И ее до сих пор не поймали.

Проклятый ветер. Все еще воет надо всей Францией — если бы не он, день был бы прекрасен.

Наконец прибыл самолет, один из Лиззи Лунной Эскадрильи — прекрасный, знакомый фюзеляж с уткообразным носом и аккуратные совиные крылья — втроем нам будет тесновато, но другого выхода не было, к тому же мы не были слишком крупными — но не смог приземлиться. Порывы ветра, пересекающие взлетно-посадочную полосу поперек, достигали сорока узлов, опоры гнулись при приближении самолета, батареи на электрических фонарях садились — в конечном итоге мне, Полу и Джейми пришлось стоять там, выключая фонари каждый раз, когда пилот уходил в поворот, дабы попробовать сесть еще раз. Парень кружил над нашими головами три четверти часа и пытался сесть около дюжины раз, прежде чем наконец сдался. Кажется, слово «сдался» не совсем подходит, ведь кто угодно, имеющий хоть одну извилину, поступил бы так же, а я даже не петляла бы столько, сколько он. К тому времени уже было четыре часа утра, а в Англию пилот вернулся наверняка только к рассвету.

Мы с Джейми знали, что у него не получится. И все равно я чувствовала опустошение, когда он развернулся в сторону дома. Подняв лица к темному небу, мы стояли и смотрели вслед, пальцами сжимали выключатели на фонарях, но спустя несколько секунд он скрылся из виду — и еще минуту-другую слышали знаковый рев двигателя, пока и он не исчез вдали.

Как в конце истории о «Волшебнике из страны Оз», воздушный шар улетел без нее. Я не хотела, чтоб так вышло, я ничем не могла помочь, но по-детски разрыдалась, пока мы шли обратно по полю. Просто хотелось выть. Когда мы добрались до машины, Джейми обнял меня за шею и притянул к себе, чтобы заглушить мои рыдания.

— Тише-тише.

Я прекратила, больше из чувства стыда, потому что даже та радистка держала себя в руках.

Пришлось упаковать все и вернуться так же, как и приехали — все сбежали по своим укрытиям, только вот уже наступил комендантский час, а кур, которыми можно было бы прикрыться, у нас больше не было. Я снова начала рыдать, когда пришло время прощаться с Джейми.

— Ну все, прекрати. Возвращайся в Ормэ и найди Верити.

Я знала, что он места себе не находит от волнения за нее, и, чтобы подбадривать меня, ему самому требовалась недюжинная храбрость, поэтому я кивнула. Большими пальцами он стер слезы с моих щек.

— Умничка. Соберись, Киттихок! Тебе так несвойственны рыдания.

— Чувствую себя бесполезной, — разнылась я. — Весь день прячусь, все носятся вокруг меня, рискуя жизнями, постоянно меня ждут, делятся едой, даже когда на счету каждая крошка, я даже штаны себе не могу постирать... А что будет, когда я вернусь домой? Меня наверняка отправят в тюрьму за обман собственного офицера, хищение самолета КВС и крушение его во Франции...

— Они будут допрашивать нас всех, и мы за тебя заступимся. Они не запретят летать ни одному из нас — страна отчаянно нуждается в ночных пилотах. Ты делала лишь то, что тебе велели.

— Я знаю, что они скажут. Что я безмозглая, глупая, слишком мягкая, что женщинам нельзя доверять мужскую работу. Они позволяют нам летать оперативных самолетах, только когда в отчаянии. И когда мы напортачим, они судят нас намного строже. — Все это было чистой правдой, и следующее сказанное мной — тоже, хоть и немного мелочной. — Ты даже сумел сберечь БОТИНКИ, а мои СОЖГЛИ.

Джейми рассмеялся.

— Они позволили мне оставить ботинки не потому, что я мужчина, — сказал он с таким же возмущением в голосе, какое было у меня. — Просто у меня нет пальцев на ногах!

Я фыркнула от смеха. Джейми мягко поцеловал меня в лоб.

— Тебе нужно присмотреть за Джули, — прошептал он. — Ты же знаешь — она на тебя рассчитывает.

Затем он ненавязчиво позвал:

— Эй, Пол! Поди сюда, скажу пару слов! — Джейми ласково обнимал меня за талию — так похоже на его сестру. Пол приблизился к нам из темноты.

— Раньше пользовались этим полем? — требовательно спросил Джейми.

— Для прыжков с парашютом.

— Опоры всегда будут проблемой при посадке, даже без бокового ветра. Так вот послушай меня, старина, и подумай, стоит ли так рисковать Киттихок, выводя ее при дневном свете, потому что она — ваш лучший шанс найти подходящее поле поблизости от Ормэ. Она чертовски хороший пилот-навигатор, к тому же толковый механик.

Какое-то время Пол молчал.

— Механик самолетов? — наконец спросил он.

— И мотоциклов, — добавила я.

Снова воцарилась тишина. Пол мимоходом задал вопрос:

— Взрывчатка?

О подобном я даже не думала. Но с другой стороны — почему нет? Это блестящее занятие для моего разума — создать взрывчатку.

— Пока нет, — с осторожностью ответила я.

— Тяжеловата работенка для сопливой девчонки. Ты готова попробовать, Киттихок?

Я кивнула, словно нетерпеливый щенок.

— Давай подождем, пока будут готовы твои документы, и найдем тебе занятие, пока ты ждешь следующий самолет.

Он развернулся к Джейми и заговорил с ним тем самым компанейский тоном, словно я не слышала их, словно была глуха.

— А наша Киттихок — темная лошадка, правда? Не думал, что ей нравятся мужчины. А за тобой готова следовать хвостиком.

Джейми убрал руку с моей талии.

— Заткнулся бы ты. — Он сделал шаг во тьму навстречу нашему бесстрашному лидеру, схватил его за ворот куртки и мертвецки спокойным голосом, в котором скрывалась вся ярость шотландцев, гневно пригрозил: — Еще раз заговоришь подобным образом об этой отважной леди, и я вырву твой поганый английский язык из твоей глотки.

— Ладно-ладно, парень, — спокойно сказал Пол, сжав плечо Джейми. — Остынь. Мы все немного переволновались...

Исхудавшая рука Джейми казалась ничтожно маленькой в крепкой хватке Пола, да и Джейми никогда не был таким же крупным, как Пол, — словно хорек в сравнении с лабрадором. В этот самый момент в воздухе раздался гул. Другой самолет рыскал вокруг, летя так низко, насколько было безопасно, два широких луча прожектора растягивались и прыгали по земле впереди и позади самолета.

Пол очнулся первым, быстрым рывком пряча радистку в кустах, где были скрыты велосипеды. Остальные бросились в низкую канаву, которая огораживала поле. Ни одна часть прошедшей ночи не казалось столь долгой, как те пять минут беззащитного лежания в ловушке из грязи и опавшей листвы в ожидании, что пулеметы Люфтваффе пригвоздят нас к земле или пролетят мимо.

Очевидно, самолет пролетел мимо. Он не задержался над нашим полем — должно быть, совершал рутинное патрулирование. Боюсь представить, что произошло бы, окажись он над нашими головами, когда мы подготавливали Лизандер к посадке.

Это всех отрезвило. Мы отвезли беженцев и всех остальных, живших в пределах мили-другой, по домам, привязали три велосипеда к подножкам и крыше Розали. Автомобиль прогнулся под весом троих людей на переднем сидении, четверых на заднем, двоих в багажнике, а мы с радисткой примостились на заднем бампере, ухватившись за крышу подобно маленьким мартышкам, вцепившимся в маму, — идея состояла в том, что, если нас остановят, мы вдвоем хотя бы сможем спрыгнуть и попытаться сбежать. Ни у кого другого такого шанса не будет. Удивительно, в отчаянном смысле этого слова, делать ставку на скорость, а не на ловкость — словно кричать, летя вниз по склону, чтобы потушить горящий самолет.

Каждый раз, подъезжая к воротам, мы вдвоем спрыгивали с машины, чтобы открыть и закрыть их, а затем залезали обратно на задний бампер, когда Розали трогалась с места.

— Тебе так повезло оказаться в Дамаске, — крикнула мне радистка, пока мы ехали по темноте — без единого лучика света, даже от тех бесполезных затемненных фар. Но в них не было нужды, поскольку было почти полнолуние. — Пол хорошо о тебе позаботится. И сделает все возможное, чтобы найти твоего пропавшего агента, — это для него дело чести. Он никогда раньше не терял своих связных. — Бесподобный южный английский с едва заметным французским акцентом. — Моя собственная миссия провалилась — на прошлой неделе арестовали четырнадцать человек. Организатора, посыльного, всех сразу — кто-то нас сдал. Это был сущий ад. Меня передали Полу для прикрытия — жаль, что он такой развратник, но пока ты знаешь...

— Я не могу противостоять ему! — призналась я.

— Просто не обращай внимания. Закрой глаза и думай об Англии!

Мы обе рассмеялись. Предполагаю, что мы вдвоем были немного под кайфом — в объятиях Бензедрина мы петляли по освещенной лунным светом французской сельской местности, а люди, которых мы любили или с которыми работали, исчезали, словно догоревшие бенгальские огни. Трудно представить, что нас ждало бы, повстречайся кто-то нам на пути — мы чувствовали себя полными жизни и непобедимыми.

Мысль о том, что ее могут схватить, неприятна. Надеюсь, она выберется из Франции.

Теперь я Катарина Хабихт. Это не так пугающе, как казалось поначалу, — смена имени внесла столь огромные улучшения в повседневной жизни, что приложившаяся к этому опасность не в счет. Кому какая разница? Я не могла нервничать еще больше, чем сейчас.

Теперь я сплю в комнате Этьена — план «спрятаться на виду» во всей красе. Ко всему прочему, я прибрала к рукам некоторые его пожитки. Мы освободили один ящик для вещей Кете, купленных за незаконно добытые купоны Джули. В глубине ящика нашелся прекрасный швейцарский перочинный нож с консервным ключом и отверткой и блокнот — школьная тетрадь пятнадцатилетней давности. В одну из недель 1928 года Этьен Тибо решил стать юным натуралистом. Вполне в духе десятилетнего мальчишки — примерно в таком же возраст я разобрала граммофон Ба на запчасти.

Перечень птиц меня расстроил. Что сподвигло маленького мальчика из орнитолога превратиться в инквизитора Гестапо?

В этой комнате не нашлось подходящего тайника — Этьен наверняка знал их все. Две просевшие половицы, ниша под подоконником и дыра в штукатурке — все эти укромные местечки были забиты Вещами Маленького Мальчика. Он годами к ним не прикасался — они все были покрыты пылью, но уверена, он знает, что они по-прежнему здесь. Я храню этот блокнот и бортовой журнал в матрасе, который разрезала ножом Этьена.

Я с ним познакомилась. Испытание огнем для Кете. Катались на велосипедах с Амели и Митрайет — моя первая вылазка в поисках подходящего поля — три девушки на велосипедах, понимаете, веселый денек в хорошей компании, что может быть нормальнее? Мой велосипед принадлежал часовому, которого Пол застрелил в день моего приземления. Его слегка «переделали». И когда мы возвращались домой по главной дороге, то встретили Этьена, идущего в другую сторону, и, конечно же он подозвал сестер, чтобы узнать, кто я.

Я уклонялась, как могла, — улыбалась, словно идиотка, прятала лицо в плече, будто я слишком застенчива, чтобы заслуживать жить, хихикала и бормотала. Мой французский не улучшился, но меня научили нескольким ответам на приветствие, адресованное напрямую ко мне — а после разговор вели Митрайет и ее младшая сестра. «Она дочь двоюродной сестры мамы из Эльзаса. Их дом разбомбили, а маму убили. Она побудет у нас, пока ее папа не найдет новое жилье — она сейчас совершенно разбита, понимаете, не хочет об этом говорить...»

В чрезвычайных ситуациях они пользовались кодовым словом — МАМАН — и говорили напрямую ко мне по-немецки. Это был сигнал мне разразиться громкими рыданиями, на которое девушки должны были максимально шумно реагировать, утешая и успокаивая меня — и все по-немецки. Это шоу было предназначено для шокирования и смущения того, кто пристал к нам, чтобы они быстренько вернули наши документы, не слишком присматриваясь ко мне, и бежали в противоположном от нас направлении.

Мы много репетировали и довели этот спектакль до совершенства. И каждое утро с тех пор, как я перебралась жить в дом, Кадетт — Амели — прыгала на моей кровати, крича «Просыпайся, Кете! Иди кормить кур!» Думаю, они легко запомнили мое «имя», потому что знали меня лишь как Киттихок.

Итак, мы встретили Этьена. И, конечно же, весь разговор велся по-немецки, не только потому, что они говорили так дома, а еще и я, как их кузина, тоже должна была понимать его. Каждая толика меня вслушивалась в разговор в ожидании кодового слова, вплетенного в их беседу, которая с таким же успехом могла происходить с акцентом Глазго, что я точно так же не поняла бы! Мой девичий румянец не был фальшивым — складывалось ощущение, что мое лицо горит от страха и растерянности. Мне нужно было доверить девчонкам Тибо сделать самую тяжелую работу по моему прикрытию, объясняя брату ситуацию с кузиной, о которой он раньше никогда не слышал.

Но затем Этьен и Амели начали спорить, Амели все бледнела и бледнела с каждым сказанным им словом — думаю, как и я, — пока мне не показалось, что ее сейчас стошнит, и именно в этот миг вмешалась Митрайет, начав бросаться ругательствами предателю-брату в лицо и угрожая избить его. Он намертво застыл, сказал какую-то гадость Митрайет, после чего укатил прочь на своем велосипеде. Но вдруг остановился, повернулся ко мне, кивнул, чертовски вежливо и формально, и уехал.

Когда он оказался далеко за пределами слышимости, Митрайет выпалила по-английски:

— Мой брат — ДЕРЬМО! — Понятия не имею, где она выучила это слово — явно не от меня! — Он — ДЕРЬМО! — снова сказала она, потом повторила это по-французски, что оказалось сложнее понять мне, но легче для нее.

Этьен помогал на допросах. Разговор зашел о нем, и он признался Амели, которая снова начала дразнить его за царапину на лбу. Поэтому он в мельчайших подробностях рассказал ей, что ее ждало бы, окажись она узницей, которая отказывается отвечать на вопросы Гестапо.

Теперь не могу выбросить из головы мысли — каково оно, быть там? Я снова и снова слушала обрывки фраз от Амели, которая думает, что я отличный слушатель, несмотря на то, что я не понимаю и половины из сказанного ею. Она слегка расстроена вовлеченностью капитана Гестапо, поскольку в ее представлении он был на одной ступени со священником или директором школы — авторитетный, немного отдаленный, в большинстве добрый к ней, но прежде всего тот, кто играет строго по правилам. Тот, кто живет правилами.

А вставление булавок под ногти на ногах тем, кто отказывается говорить, не вписывается ни в одно из когда-либо слышанных правил.

— Не верю, что они делают подобное с женщинами, — сказала Амели брату, когда мы стояли у дороги с велосипедами.

— Если ты женщина, то булавки тычут тебе в грудь. — Именно после этого Амели стало плохо, а Митрайет вышла из себя.

— Заткнись, Этьен, ты тупой осел, вселяющий детям кошмары! Господи! Какого черта ты там остаешься, если это так кошмарно? Тебе нравится смотреть, как женщинам в грудь загоняют булавки?

После этой фразу Этьен похолодел.

— Я там потому, что это моя работа. Нет, мне не нравится. Ни одна женщина не остается привлекательной после того, как ты выливаешь на нее ведро ледяной воды, и она заблевывает собственные волосы.

—

Я сказала Амели не думать об этом. А потом сказала не думать об этом себе. После чего сказала себе, что об этом все-таки стоит ПОДУМАТЬ. Это РЕАЛЬНОСТЬ. И это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО происходит.

Из-за сказанного Джейми мне начали сниться кошмары. Если Джули еще не мертва... Если она еще не мертва, то она рассчитывает на меня. Зовет меня, шепча мое имя во тьме. А что могу я? Я едва могу спать, просто ходя кругами всю ночь в попытках придумать, что я могу сделать. ЧТО я могу сделать?

Нашла отличное поле — хотя довольно далеко, — весь день ездили на велосипедах с М., 12 ноября, в пятницу. Невероятно, насколько сложно оказалось найти достойное поле для УСО. Они все были как один — ферма за фермой, со святилищами на каждом перекрестке и общинной пекарней в каждом поселке. Все поля здесь настолько плоские, что приземлиться можно где угодно. Однако ни одного заметного ночью ориентира или прикрытия для приемной комиссии. Должно быть, в мирное время полеты здесь невероятны.

Я во Франции уже пять недель.

Мои ноги сильны как никогда — дважды за неделю я проезжала добрых шестьдесят миль, один раз в поисках поля, а второй — показывая это самое поле Полу. Ему пришлось тащить свое р/о, чтобы послать сигнал КВС сфотографировать поле для одобрения Лунной Эскадрильей. Между этими веломарафонами большую часть своего времени я проводила, ухаживая за цыплятами, учась подключать небольшие взрывные устройства и отчаянно стараясь не закричать от скопившихся нервов.

Радиоведущая Джорджия Пенн получила отказ от регионального главы Гестапо — могущественного и ужасающего мужчины, которого, кажется, звали Фербером — начальника капитана Ормэ. Пенн дала нам знать, что она планирует проигнорировать его отказ и попытается снова напрямую обратиться к капитану — она напишет запрос задним числом, связывая их собственной волокитой, чтобы правая рука не знала, что делает левая. Удивительная женщина, хоть и напрочь отбитая, и если вы меня спросите, то я отвечу так — надеюсь, что ее собственная правая рука знает, чем занята левая.

На завтрашний вечер, четверг, 16 ноября, запланирована посадка еще одного Лизандера — на том кишащем подпорками поле близ Тура. Погода непредсказуемая, но это наш последний шанс застать ноябрьскую луну. Я могу вернуться домой, так и не получив опыта использования взрывчатки.

Нет, я все еще здесь. Проклятая Розали.

Думаю, винить бедную машину не стоит, но перекладывать вину на глупого водителя с одними лишь благими намерениями мне не нравится.

Боже, как я устала. Вчера вечером луна взошла только в десять часов, поэтому самолет не требовался до двух утра — Пол забрал меня после наступления комендантского часа, и мы покатили на велосипеде навстречу машине — он крутил педали, а я стояла позади него на раме. Пришлой мертвой хваткой держаться за него на протяжении пяти миль, но ему уж точно понравилось. Машина опоздала — водителю пришлось отвязываться от неожиданного патруля, а мы с Полом простояли полчаса, дрожа и утопая в канаве, где мы спрятали велосипед. Не думаю, что когда-либо в жизни мои ноги мерзли сильнее — в ледяной жиже, в средине ноября, в деревянных башмаках — сразу же вспомнился Джейми, бултыхающийся в Северном море. К тому времени, как приехала машина, я едва не плакала.

В этом путешествии принимали участие только мы втроем — что туда, что обратно дорога была очень опасной, не хотелось втягивать в это Папу Тибо. Его друг, хозяин машины, ехал на всех парах, с полным баком, словно колотушка, с выключенными фарами, а путь ему освещала лишь одна луна. Розали правда не хотела ехать подобно колотушке, исполняя свою обычную драму каждый раз, когда мы ехали под гору, кашляя и задыхаясь, словно умирающая героиня Диккенса, и в конечном итоге просто заглохла — двигатель все еще пыхтел, но машина остановилась. Просто не смогла ехать под гору. Дроссельная заслонка была полна, но цилиндры жалостно трещали, словно мы пытались поднять эту консервную банку в воздух.

— Да у вас дроссель не работает, — сказала я с заднего сидения. Водитель, конечно же, меня не понял, и ни я, ни Пол не знали, как будет дроссель по-французски — как оказалось «Le starter», что совсем не то же самое, что стартер по-английски. За этим последовало невероятное замешательство. Пол отчаянно пытался перевести, а водитель сопротивлялся советам «скользкой девицы», что бы это ни значило по-французски. Я более чем уверена, что дословно это переводится с любого языка как что-то вроде «пустышки» — ведь именно так меня называли каждый раз, когда не ожидали, что я могу с чем-то справиться — с управлением самолетом, использованием оружия, созданием бомбы — починкой машины, — поэтому за спорами мы потеряли пятнадцать минут.

В итоге, когда стало очевидно, что дроссель не заработает, водитель додумался подергать его, да приложил столько силы, что что-то наконец встало на место, и после нескольких громких покашливаний Розали неохотно завелась.

Ровно в такой же последовательности все это повторилось еще ТРИЖДЫ. ВСЕГО ЧЕТЫРЕ РАЗА. Машина останавливалась, я говорила, что не работает дроссель, Пол безуспешно пытался перевести, мы спорили пятнадцать минут, друг Папы Тибо поправлял дроссель, и Розали возвращалась к жизни и продолжала путь.

Мы потеряли ЧАС, ЦЕЛЫЙ ЧАС, и я кипела от гнева. Как и водитель-француз, который к тому времени устал кричать на то, что по-английски называется «скользкой девицей», которая была младше его дочери. Каждый раз, когда мы снова трогались в путь, Пол тянулся назад и обнадеживающе сжимал мою коленку, пока я наконец не пнула его, приказав держать его мерзкие лапищи при себе, и в итоге даже когда машина ехала, мы грызлись словно дворовые псы.

Я больше не боялась, что меня схватят нацисты, не переживала, что мы не успеем к прилету Лизандера, — и то, и другое было более чем вероятно, учитывая, сколько времени мы провели в дороге. Я была в ярости, потому что знала, что не так с машиной, и потому что они не позволяли мне что-то с этим сделать.

Когда машина остановилась ПЯТЫЙ РАЗ, я перелезла через Пола и выбралась из наружу.

— Не будь идиоткой, Киттихок, — сказал он сквозь сжатые зубы.

— Я пойду ПЕШКОМ к этому аэродрому, — сказала я. — Я знаю координаты, у меня есть компас. Я ПОЙДУ туда, и если вдруг опоздаю к прибытию самолета, то ПОЙДУ обратно в Ормэ, но если ты ЕЩЕ РАЗ заставишь меня сесть в эту французскую развалюху, ЕЩЕ ХОТЯ БЫ РАЗ, то тебе придется заставить этого француза-ИДИОТА, ведущего машину, открыть капот, чтобы я могла починить дроссель ПРЯМО СЕЙЧАС.

— Господи, у нас нет на это времени, мы уже на полтора часа опаздываем...

— ОТКРЫВАЙ КАПОТ ИЛИ Я ЕГО ПРОСТРЕЛЮ.

Я не хотела этого. Но угроза получилась весьма правдоподобная, по большей части из-за того, что мне в голову пришла идея поднять мой Кольт и направить его в голову водителю, тем самым заставляя его выйти из машины.

Он даже не заглушил мотор — двигатель все еще пыхтел, когда мы открыли капот консервным ножом от швейцарского ножа Этьена. Под ним все было чернильно-черным. Водитель сыпал проклятиями и жалобами, но Пол утешал его по-французски, в то время как я была решительно настроена исправить ситуацию. Я заставила одного светить мне фонариком, а второго — прикрывать свет курткой, чтобы нас не заметили. Ох — винт, который удерживал кабель от дросселя, вышел из пазов — СКОРЕЕ ВСЕГО ИЗ-ЗА ЭТИХ ЧЕРТОВЫХ УХАБОВ — клапан, который должен был перекрывать подачу воздуха в карбюратор, не закрывался полностью, и все, что мне нужно было сделать, — всего лишь закрутить винт с помощью карманной отвертки, которую я сперла у нацистов.

Я захлопнула капот, наклонилась к водительскому сидению и дернула дроссель, и двигатель взревел, словно прайд счастливых львов.

Затем я залезла обратно на свое девичье место и не проронила ни слова, пока мы ехали к полю, через полтора часа после того, как улетел самолет. Большинство членов приемной комиссии тоже разъехались кто куда, и лишь двое человек все еще ждали нас на случай, если произошло что-то ужасное.

На этот раз я была слишком зла, чтобы думать о Дороти из «Волшебника из страны Оз». Я стукнула по грязному переднему крылу бедной Розали, сделав вмятину своим деревянным башмаком. Все были в шоке. По-видимому, у меня была репутация тихой и немного плаксивой — одним словом, они думали, что я бестолочь.

Пол снова бросился объяснять:

— Они не могли ждать — было слишком поздно, а к тому времени, как они доберутся до Англии, наступит рассвет. Они не могли рисковать и быть пойманными на территории Франции в светлое время суток.

После этого я почувствовала себя страшной эгоисткой и попыталась извиниться перед другом Папы Тибо на ломаном французском за то, что смяла его крыло.

— Нет, нет, это я должен благодарить вас, мадемуазель, — сказал он по-французски, — за то, что починили дроссель! — Он даже галантно открыл мне дверь. Не думаю, что он потратил еще одну ночь, рискуя жизнью ради неблагодарного иностранца, который никогда не сможет ему отплатить — подобная помощь была так несовершенна.

— Merci beaucoup, je suis désolée... — «Спасибо большое, извините, мне жаль» — казалось, будто я всю жизнь говорила «Спасибо, извините».

Один из членов приемной комиссии сунул голову в машину следом за мной.

— Шотландский летчик просил передать тебе это.

Джейми оставил свои ботинки. Подтверждая репутацию бестолочи, я прорыдала всю дорогу назад до Ормэ. Но, по крайней мере, ноги были в тепле.

Пенн нашла ее. Джорджия Пенн НАШЛА ЕЕ! Джули исчезла тринадцатого октября, а Пенн беседовала с ней вчера, девятнадцатого ноября. ПОЧТИ ШЕСТЬ НЕДЕЛЬ.

Я больше не различаю эмоций. Теперь не существует таких понятий, как радость или горе. Они превратились в ужас и облегчение, в панику и благодарность, смешались. Джули жива — она все еще в Ормэ — она цела, в привычном боевом снаряжении, каждый волосок элегантно уложен на положенное ему место, в двух дюймах над воротничком, каким-то образом она даже успевает ухаживать за ногтями.

Но она — узница. Они схватили ее почти сразу же. Переходя дорогу, она посмотрела не в ту сторону — очень в духе Джули. Ох, и смех и грех. Постоянно плакать уже надоело, но для смеха я была слишком расстроена. Если бы у нее при себе было верное удостоверение личности, ее бы сперва допросили, но она смогла бы выкарабкаться. Но без него у нее не было ни шанса.

Мисс Пенн запрашивала интервью с англичанкой, и им было велено говорить лично, в присутствии стражи. Пенн поняла, что это Джули, благодаря позывному. Ей не называли настоящее имя Джули. Не знаю, чем они руководствовались, но Пенн покинула кабинет твердо уверенная в том, что все интервью было подставным, да и сама Джули была напряжена. Не очень, но все же. Думаю, Джули понимала, что если она оступится, они сумеют заставить Пенн замолчать — знаю, что Джули не стала бы рисковать подобным образом. Она даже не нарушила приказ и не назвала имя, передавая всю информацию намеками и кодовыми словами. Там были Капитан и его сподручная-рабыня, и еще пара-тройка других людей, и все они попивали коньяк — конечно, кроме той рабыни! — в до чертиков шикарном кабинете капитана, где Джули временно работала переводчиком. То есть она делала именно то, ради чего ее сюда отправили!

Не указывались ни имя, ни воинские обязанности, ни звание — она представилась Пенн в качестве радистки. Она сказала нацистам, что она радистка. БЕЗУМИЕ, ведь она здесь не поэтому, но именно из-за данной информации они приложили столько усилий, чтобы выбить из нее коды, — Пенн даже не сомневалась, что им удалось добыть коды, но наверняка устаревшие или выдуманные на ходу, но они определенно попытаются что-то с ними сделать. Пенн думает, что знает, почему Джули сказала им, что она радистка — в УСО их называли телеграфистками — чтобы был повод выдать им коды. В УСО привыкли, что во Францию отправляют девушек в качестве курьеров, но если бы Джули сказала, что она курьер, то они допрашивали бы ее о миссии — сдать устаревшие коды безопаснее, как мне кажется, чем настоящих живых людей. Да и с точки зрения изначального обучения Джули и ее полномочий в ЖВВС — это чистая правда, которая, к тому же, подтверждается фотографиями с места аварии, которые они сделали и которые, безусловно, показали ей. И пока они сосредоточены на ее несуществующем задании радистки, они не смогут догадаться, что на самом деле она та, кто должна была подорвать штаб-квартиру Гестапо в Ормэ к чертям собачим.

Пенн показали лишь пару административных кабинетов и пустую комнату с четырьмя крохотными кроватями — никаких контактов с другими заключенными и никаких сведений об условиях, в которых их содержат. Джули дала ей несколько подсказок. Она сказала

Сказала... ЧЕРТ ПОДЕРИ. Управляй самолетом, Мэдди....

Я НЕ БУДУ ПЛАКАТЬ.

Я должна поговорить с мисс Пенн лично. Мы с Митрайет встретились с ней у небольшого пруда в роскошном жилом районе Ормэ, сидели на лавочке, наматывая пряжу во время разговора, по бокам от мисс Пенн, на коленях у которой лежал холщевый мешок, полный шерстяных носков, которые нужно было распустить на нитки. Должно быть, она выглядела нашей гувернанткой, поскольку была почти на фут выше нас двоих. Она говорила, а мы все лезли в мешок за пряжей, внимательно слушая. Вдруг, посреди рассказа, когда я потянулась за очередным носком, мисс Пенн взяла меня за руку и крепко ее сжала. Я поняла — она тоже была допрашивающей, как и большинство из них, добывала сенсационные истории из не самых разговорчивых источников. Каждый из них делал это по-своему, но работа была той же. А Джули, будучи экспертом в этой отрасли, легко поделилась с Пенн той информацией, которую та не просила.

— Ты будешь храброй, Киттихок? — спросила Пенн, сжимая мою ладонь.

Губы растянулись в жалком подобии улыбки.

— Наверное.

— Неподходящий способ сообщать подобное, — сказала Пенн, и ее четкий, без обиняков голос с американским акцентом был зол. Мы все ждали.

Пенн тихо сказала:

— Ее пытали.

Я не сразу смогла ответить. Я ничего не могла. Скорее всего, я выглядела довольно угрюмо — не удивительно, но Пенн была настолько откровенна, что сказанное словно ударило меня по лицу. Наконец я тупо прохрипела:

— Вы уверены?

— Она показала, — сказала Пенн. — Очень четко дала понять. Как только мы пожали друг другу руки, она поправила шарф — это был знак. Вся ее шея и ключицы были покрыты уродливыми рядами узких треугольных ожогов, которые едва начали заживать, кажется, от паяльника. Она показала их мне очень сдержанно, я бы даже сказала отстранено, без какой-либо драмы. Она одергивала юбку, закидывая ногу на ногу, и задирала рукав, когда тянулась за сигаретой, двигаясь, только когда капитан смотрел в другую сторону. На ногах страшные синяки, уже исчезающие, значит, были сделаны две-три недели назад. Они прекратили ее пытать, не знаю почему, — уверена, она заключила с ними какую-то сделку, иначе ее бы там уже не было. Можно подумать, будто Ормэ или получил от нее все, что хотел, или просто сдался.

— Заключила с ними сделку! — воскликнула я. 

— Ну, некоторым из нас удается провернуть подобное. — Мисс Пенн осторожно направила мою руку к мешку с носками. А после призналась: — Трудно сказать, что делает твоя подруга. Но она... она была сосредоточена. Она не ожидала, что ее позывной всплывет в разговоре, и была немного шокирована, но она не... понимаете, она даже не намекала на спасение — думаю, она все еще полностью сосредоточена на задании и у нее есть основания полагать, что она сможет выполнить его изнутри. — Мисс Пенн бегло на меня посмотрела. — Ты знаешь, какое у нее было задание?

— Нет, — солгала я.

— Что ж, — сказала мисс Пенн, — она кое-что мне сказала. Быть может, ты поймешь, что она имела в виду.

Но я не могу. Понятия не имею, что делать с этой информацией. Это как... как палеонтология. Будто пытаться сложить динозавра из нескольких костей, даже не зная, одному ли виду животных те принадлежат.

Но я все равно записала все, что дала нам Джули — возможно, Пол сможет как-то использовать эту информацию...

1) Здание, которым пользуется Гестапо, имеет собственный генератор. Пенн жаловалась на перебои в подаче электроэнергии и как раздражительно, должно быть, работать с радио, если не можешь рассчитывать на электричество, а Джули сказала «Что ж, мы нашли, как управиться с этим». Как же она любила говорить так, будто была одной из них. Будто тогда, взяв меня с собой посмотреть «Полковника Блимпа», она не прорыдала всю сцену, в которой заключенные немецкие офицеры слушают Мендельсона от начала до конца.

2) Электрический щиток находится под главной лестницей. Мисс Пенн не объяснила, каким образом Джули смогла сообщить это. Но также упомянула:

3) Давно известно, что нацистский офис радистов через площадь от штаб-квартиры Гестапо, в ратуше, и, по словам Джули, это из-за того, что в здании Шато де Бордо нет постоянного радиовещания — Пенн думает, что слишком толстые стены плохо пропускают сигнал, но мне кажется, помехи создает генератор. Эта информация была передана совершенно обыденно. В УСО радисток называют артритсками. Могу представить Джули, изучающую свои ногти, — «К счастью, меня не беспокоят суставы. Никого здесь не беспокоят. Какое преимущество для Нацистов!»

4) Пенн также много узнала о секретарше-рабыне. Джули думает, что ее грызет совесть, чем можно было бы воспользоваться — предлагает нам следить за ней и облегчить ей поиск контактного лица в Сопротивлении, когда она будет готова.

Меня пугает мысль о том, как Джули удалось рассказать все это, находясь в одной комнате с капитаном. По-видимому, они говорили по-английски, а та девушка-рабыня должна была переводить все капитану, поэтому она либо не поняла, либо не стала переводить, что отчасти доказывает точку зрения Джули. Она называла ее «ангелом» — «l’ange» — чертовски неловко, на мой вкус, не удивительно, почему девчонка помалкивала. Во французском языке это слово было мужского рода, а не простое существительное, как в английском. Прямой перевод ее фамилии с немецкого — Энгель.

Иногда Джули заставляла меня завидовать — ее уму, умению ладить с мужчинами, ее аристократизму — охоте на тетеревов, швейцарской школе и знанию трех языков, тому, что ее представили Королю в бальном платье голубого шелка, — даже ее назначению Кавалером Ордена Британской империи после того, как она поймала тех шпионов, будто ее в рыцари посвятили, и особенно ее обучению в Оксфорде — и я НЕНАВИЖУ СЕБЯ за то, что смею завидовать.

Все, о чем я могу думать сейчас, — это где она и как сильно я ее люблю. И снова начинаю плакать.

Мне снилось, что я лечу с Джули. Я везла ее домой, в Шотландию, на Большой Гарпии Димны. Мы летели вдоль побережья Северного моря, солнце висело низко на западе — небо, море и песок были золотыми, как и лучи света, окружающие нас. Никаких аэростатных заграждений или чего-то еще — лишь чистое небо, словно в мирное время. Но время было далеко не мирное, было лишь настоящее, поздний ноябрь 1943, а западные холмы Чевиот-Хиллс покрывал первый снег.

Мы низко летели над длинным пляжем столь прекрасного Линдисфарна, но самолет продолжал набирать высоту, а я отчаянно с этим боролась. Прямо как с Лизандером. Напуганная, волнующаяся и уставшая одновременно, злая на небо за его красоту в тот миг, когда мы на грани крушения. А потом Джули, сидящая рядом со мной, сказала:

— Позволь помогу.

Во сне Большая Гарпия имела двойное управление, как у Типси, и Джули взялась за второй штурвал, мягко наклоняя его вперед, и вдруг мы управляли самолетом вместе.

Все давление исчезло. Больше нечего было бояться, не с чем бороться, ведь мы вдвоем летели, вдвоем управляли самолетом, рука об руку в золотом небе.

— Проще простого, — сказала она и рассмеялась, а я вторила ей.

Ох, Джули, узнала бы я, что ты мертва? Почувствовала бы, что тебя не стало, словно электрический ток, волной поразивший сердце?

Амели только что видела казнь в Шато де Бордо. Сейчас его называют Замком Палачей. У местных детей выходной в четверг, а не в субботу, и Амели вместе с друзьями отправилась в дешевенькое кафе в Ормэ, которое, как оказалось, находилось прям у дороги с тыла здания Гестапо. Амели с друзьями сидели в кафе у окна и заметили, как в переулке начала собираться толпа — будучи детьми, им было любопытно, что происходит — как оказалось, эти ублюдки поставили гильотину прям на заднем дворе и пытали людей...

Дети видели. Они не знали, что там происходит, и никогда бы не пошли смотреть на такое, но, как сказала Амели, они пришли, когда все уже началось, и увидели. УВИДЕЛИ КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО. Она рыдала весь вечер, успокоить ее не представлялось возможным. Они видели, как убили девушку — Амели узнала ее — та училась в ее школе, но поскольку была на несколько лет старше, то уже выпустилась — что, если бы это была Берил? Или сестра Берил? Именно так и происходит — твоих одноклассников казнят как шпионов. Раньше я не понимала этого, правда не понимала. Быть ребенком и переживать, что в какой-то миг на голову свалится бомба, ужасно. Но быть ребенком и переживать, что полиция может обезглавить тебя, — нечто совсем из ряда вон. Чтобы описать это, не существует слов. Каждый новообретенный страх был чем-то, что я НЕ ПОНИМАЛА, пока не оказалась здесь.

Когда мне было восемь, еще до Депрессии, мы ездили в Париж на каникулы — я немного помню, как мы на лодке плавали по Сене, как видели Мону Лизу. Но больше всего запомнилось, как мы с дедушкой взобрались на самую верхушку Эйфелевой башни. Вверх мы поехали на лифте, но весь путь вниз проделали пешком, остановившись на первом уровне, откуда было видно бабушку в парке, в большой новой шляпе, которую она купила тем утром, и как мы помахали ей — она выглядела так роскошно, одна посреди Марсового поля, что вы никогда бы не подумали, что она не француженка. Она сфотографировала нас, и несмотря на то, что мы были так далеко и на фото нас не видно, я знала, что мы там есть. А еще помню маленький магазинчик, в котором дедушка купил мне на память маленькую золотую Эйфелеву башню на золотой цепочке, и она все еще есть, дома, в Стокпорте.

Это ведь было не так давно. Что не так с этим миром? Маман Тибо отпаивала Амели кофе с молоком за большим кухонным столом, а мы с Митрайет по очереди крепко ее держали, обмениваясь поверх ее головы взглядами, полными ужаса. Она говорила без умолку. Но я понимала через слово. Митрайет шепотом примерно переводила:

— Il y en avait une autre – там была другая. Il y avaient deux filles – там было две девушки – La Cadette et ses amies n’ont rien vu quand on a tué l’autre...

Они не видели, как казнили вторую девушку. Для всех нас было пыткой вытаскивать эту информацию из Кадетт. Туда привели двоих, они были связаны вместе. Вторая должна была стоять и смотреть, пока они убивают первую, — так близко, они заставили ее стоять так близко, что, по словам Амели, кровь обрызгала ее лицо. А после они заперли ворота. Амели и ее друзья видели через стену, как лезвие взмыло второй раз, но тут же убежали.

Второй девушкой была Джули. Уверена. Узницей в штаб-квартире Гестапо не может быть еще одна крошечная блондинка в свитере цвета осенних листьев. Амели видела ее.

Но я не верю, что они убили ее. Просто не верю. Все продолжаю думать о тех фотокарточках с пилотом. Они, должно быть, уже показали Джули эти снимки, возможно, она думает, что я мертва. Но это не так. Точно так же ситуация обстоит с ней. Все выглядит так, будто она мертва, но она жива. Теперь у них есть причины инсценировать ее казнь, поскольку на этой неделе с ней беседовала Джорджия Пенн, а им нужно восстановить свое... превосходство, или что бы то ни было, свой контроль над тем, что все знают или чего не знают. У того капитана/командира, должно быть, проблемы — он действовал за спиной своего начальника, пуская Пенн. Возможно, ему приказали убить Джули. Но я думаю, что ему, скорее всего, приказали инсценировать ее смерть, чтобы она снова исчезла. Но делиться с ней коньяком и в ту же неделю отправлять на гильотину? Я просто не верю в это.

ХОЧУ СРАВНЯТЬ ЭТО МЕСТО С ЗЕМЛЕЙ. Самолеты пролетают почти каждую ночь — здесь есть несколько военных заводов, работающих на немцев, и они отчаянно пытаются вывести их из строя. Они не сбросят бомбы в центре Ормэ, точно не нарочно, из опасения задеть гражданских. Они взорвали железнодорожный узел и двинулись дальше к заводам на севере города, хотя я не думаю, что Ормэ производило что-то помимо зонтиков. Но КВС не станут бомбить центр города. Именно поэтому сюда отправили Джули — чтобы мы могли справиться с этим с земли. Не многие здесь знают, что КВС пытается избежать удара по ним — никто не чувствует себя в безопасности. Американцы сбросили несколько бомб на Руан прямо средь бела дня. Люди паникуют, едва заслышав сирены, сообщающие о воздушном налете, и ныряют в укрытие, прямо как мы во время Манчестерского Блица. Но ничто никогда не попадает в центр Ормэ.

Иногда я хочу, чтобы это произошло — чтобы один большой взрыв стер с лица земли Замок Палачей. Хочу, чтобы это убогое место сгорело в адском пламени. Так сильно хочу, что ощущаю физическую боль. А затем вспоминаю, что Джули все еще там.

Я не верю, что она мертва, не верю их блефу, лжи и пустым угрозам. Я не верю, что она мертва, и НЕ ПОВЕРЮ, пока не услышу свой собственный выстрел и не увижу, как она упала.

Двадцать восьмое ноября, очередной воскресный ужин с нацистами. Пришлось довольствоваться малым. Могу только представить, как Кадетт скармливает им очередную ложь: «У Кете есть ухажер! Вы не поверите, как быстро она его окрутила. Это друг водителя Папы, они познакомились пару недель назад, когда мы перевозили кур. Теперь каждое воскресенье гуляют. А иногда даже в будни!»

А Маман все закатывала глаза: «Это неправильно, так неправильно, он же в два раза старше нее. Но что мне остается? Она ведь не моя дочь — мы заставляем ее много работать, а зарплату она не получает, поэтому я отпускаю ее в воскресенье днем... да и она уже взрослая. Только надеюсь, что она осторожна, что не навлечет на себя беды...»

«Беды» на пару с Полом, о даааа. Мы с ним ездили на велосипеде в один из чужих домов, дабы усовершенствовать мои навыки изготовления бомб и стрельбы из оружия. Сосредоточиться на чем-то нейтральном — сущее облегчение, думать о том, сколько взрывчатки нужно, чтобы подорвать машину, как подключить рычаг переключения, как с помощью магнита прикрепить детонатор, как попасть в движущуюся цель из карманного пистолета — взятого взаймы, поскольку Кете не должна носить с собой пистолет ввиду того, что ее арестуют, если поймают с ним. Спасибо вам, Джейми и Джули Бифорт-Стюарты, за первые уроки стрельбы. Сегодняшней движущейся мишенью был не Ми-109 и не фазан, а жестянка на полочке, которой на другом конце сада махал один очень храбрый человек. Шум скрывали звуки лесопилки, примыкающей к дому. Понятия не имею, работали ли они по воскресеньям всегда или создавали шум специально для нашего прикрытия.

— Жаль, что ты не хочешь остаться, Киттихок, — сказал владелец дома. — Ты была рождена солдатом.

Хах. Я довольно пыхтела, полная гордости, но в то же время меня одолевало презрение — что за чушь! Я была рождена, чтобы быть солдатом. Идет война, поэтому я переправляю самолеты. Но я не ищу приключений или воодушевления и уж тем более не собираюсь сражаться с людьми. Я делаю так, чтобы работали механизмы. Я люблю летать.

Приходится напоминать себе, что я все еще Мэдди — не слышала собственного имени уже семь недель. А Кете будет на пределе следующие несколько дней.

Она — то есть я — должна доставить сообщение — приглашение? — новобранцу Джули, то есть той немецкой девушке-рабыне, секретарше Энгель. Почему я? Да потому, что я не местная и, если повезет, буду уже далеко отсюда к наступлению следующего полнолуния. Энгель не знает меня в лицо, как и многие другие. Но я никогда не видела ее прежде, поэтому мы договорились, что я должна буду хорошенько ее рассмотреть, прежде чем подойти к ней на улице завтра. Мы с Полом вернулись на ферму Тибо еще до того, как ушли нацисты, и ждали, ждали, ждали пока они выйдут.

Мы закрыли ворота. Значит, гестаповскому Мерседесу придется остановиться, а Энгель — их водителю — придется выйти, чтобы открыть ворота.

На обочине рядом с велосипедом убитого мужчины стояла девушка и наблюдала за Мерсом, склонив голову, прикрытую одним из платков Маман Тибо — то была я. Немку облапал с ног до головы мужчина — уверена, второго такого шанса рассмотреть ее у меня не было бы, благодаря его представлению — то был Пол. Он позволил бедолаге приоткрыть ворона на фут, после чего, пытаясь помочь, положил руку поверх ее ладони, умудрившись при этом скользнуть второй рукой по ее заднице, пока они вместе открывали ворота. Думаю, можно с уверенностью сказать, что она теперь ненавидит его не меньше моего. Она метнулась к машине, прижимая к ногам юбку и пальто, а Этьен на заднем сидении умирал от смеха.

Но все это дурачество Пола дало мне возможность хорошенько ее рассмотреть. Высокая, примерно моего возраста, темно-каштановые волосы, стриженные строгим бобом, немного старомодна. Удивительные светло-зеленые глаза. Не симпатичная, но интересная — наверняка в красном котельном платье она выглядит сногсшибательно, хотя в этих строгих ботинках и дымчатом пальто была ужасно унылой.

Ох, я говорю как Джули — «Знаешь, нацистская рабыня, ты бы выглядела потрясающе, позволь мне поработать над твоими бровями».

Так что Энгель вернулась к машине и так резко тронулась, что заглох мотор — до того она была зла. Тут же заведя его снова, она медленно тронулась, даже не взглянув на Пола, когда проезжала мимо него, оставив ему закрывать ворота самостоятельно.

Не думаю, что кто-то из них заметил меня; они были слишком заняты наблюдением за романтической комедией, разыгравшейся между Полом и Энгель.

Мне удалось взглянуть и на капитана Гестапо. Знаю, мне нужно было стоять, склонив голову. Но я не могла удержаться. Этот мужчина допрашивал Джули, он прикажет казнить ее — или уже приказал. Не знаю, чего я ждала, но он ничем не отличался от остальных — выглядел как парень, зашедший в магазин за мотоциклом для своего сына на шестнадцатый день рождения, выглядел как директор школы. Но помимо этого казалось, что он сдался. Устал как собака, был абсолютно изможден. Так выглядели все пилоты в сентябре сорокового года, во время тяжелейших дней Битвы за Британию, так выглядел сын викария, взбираясь в самолет в тот день, когда был убит.

Тогда я не знала — не знала до этого утра, когда увидела лицо капитана и подумала как он, должно быть, устал и взволнован — но знаю теперь, что подразделение Гестапо в Ормэ попало в немилость не только из-за ошибки капитана касательно интервью с Пенн, но и потому что их ограбили. Митрайет узнала это у рабыни Энгель во время распития коньяка у Тибо. На прошлой неделе пропала связка ключей, а через час нашлась, но в другом месте, и никто не мог объяснить, как они пропали. Каждый служащий был допрошен капитаном, а завтра самого капитана допросит его командир, ужасный Николаус Фербер.

На месте капитана я бы прижала к стенке Энгель — уверена, она не должна сливать такую информацию. Что ж, если она добровольно не примкнет к нам, мы сможем шантажировать ее, это наш шанс...

И моя задача — подтолкнуть ее. Поверить не могу, что говорила офицеру разведки, что не гожусь для такой работы! Так или иначе, переживать сильнее некуда — но так же хорошо наконец заняться чем-то полезным. Не думаю, что мне удастся сегодня уснуть. Из головы не выходят слова Тео, сказанные мне после первой перевозки на Лизандере — «Мы тоже можем участвовать в операциях...»

УПРАВЛЯЙ САМОЛЕТОМ, МЭДДИ

Приснился кошмар о гильотинах. На французском, вероятно, очень скверном французском, — подумать не могла, что мне будут сниться сны на французском. Я воспользовалась ножом Этьена, чтобы затянуть болты, держащие кабель, который опускал лезвие, чтобы убедиться, что оно упадет четко. Отвратительно — если бы смерть была грязной, вина лежала бы на мне. Я все думала — гильотина работает как дроссель... C’est comme un starter...

Совсем тю-тю, как сказал бы Джок. Если я не окажусь в этом грязном дворе отеля с головой в жестяном тазу, это будет настоящее чудо.

Я целый час сидела в любимом кафе Амели и ждала старика, чьего имени я не знаю, чтоб тот сказал мне «L’ange descend en dix minutes» — Ангел спустится через десять минут. Это означало, что Энгель пошла в гараж за машиной, чтобы отвезти капитана на встречу с его ужасным начальником. Мне придется лишь прогуляться перед отелем, когда она будет сопровождать его к машине, и передать ей помаду со спрятанным внутри клочком бумаги, где указано, что мы организовали для нее тайник, — если она захочет связаться с Сопротивлением, то может оставить записку в детском кафе, сложив ее в полотняный носовой платок, который воткнули под ножку стола, чтобы тот не шатался.

И, конечно же, она может устроить для меня засаду, поскольку именно мне придется забирать записку, и она знает об этом.

Знаете что? Если она собирается сдать меня, ей не нужна засада. К тому времени, как она надумает это сделать, я уже буду мертва.

Догоняя ее сегодня днем, я шлепнулась перед ней на колени, будто она что-то обронила, хотя в действительности это я оставила там помаду. Встав, я протянула ей маленький блестящий тюбик. Я улыбнулась, словно идиотка, и произнесла полдюжины немецких слов из тех двух дюжин, что я знала.

— Verzeihung, aber Sie haben Ihren Lippenstift fallengelassen. — Простите, вы уронили помаду.

Капитан был уже в машине, а Энгель еще не успела открыть свою дверь. Он не мог слышать нас. Я не смогла бы понять ничего из ее ответа, поэтому просто мило улыбалась, а на случай, если бы она не взяла помаду, должна была сказать «Es tut mir leid, daß es doch nicht Ihr Lippenstift war» — «Простите, это, наверное, не ваша помада».

Но она посмотрела на золотой тюбик, нахмурилась, потом перевела взгляд на мою мягкую, безвкусную ухмылку.

Она с любопытством спросила по-английски:

— Вы Мэдди Бродэтт?

Хорошо, что я уже улыбалась. Просто позволила улыбке застыть на лице. Чувствовала себя полной фальшивкой, будто бы в маске — словно на мне чье-то чужое лицо. Но я не позволила улыбке исчезнуть. Лишь покачала головой.

— Кете Хабихт, — сказала я. Она только кивнула — так, будто поклонилась. Взяла помаду, открыла дверь Мерседеса со стороны водителя и залезла внутрь.

— Danke, Käthe, — сказала она, прежде чем закрыть дверь. «Спасибо, Кете». Так просто. Неформально и дерзко, словно я была маленькой девочкой.

Когда она уехала, я вспомнила, что Кете вообще не должна понимать английский.

Управляй самолетом.

Хотела бы я, как хотела бы я управлять ситуацией. Я все еще жива, и у нас есть ответ Энгель. Я собственноручно забрала его, уверено поехав в город на велосипеде через тот же пропускной пункт, который использовала Митрайет, — они уже знали меня, поэтому просто махнули, даже не удосужившись проверить документы. Энгель оставила нам шарф Джули. Я не сразу узнала его; он лежал под столом в кафе, и парень, который подметал полы, отдал его мне. «C’est à vous?» — Это ваше? Я не сразу поняла, что это — сверток тускло-серой ткани, — но, едва коснувшись, узнала в материи шелк, поэтому взяла на случай, если это важно. Я обмотала им шею, нацепив привычную идиотскую улыбку.

— Merci. — Спасибо.

Я сидела там еще около десяти минут, внутри все сжалось от страха и волнения, и пыталась заставить себя допить чашку самого ужасного фальшивого кофе из всех когда-либо сваренных, чтобы не выглядеть подозрительно, покидая кафе в спешке.

По пути домой крутила педали велосипеда со скоростью света, а по приезду стянула смятый шелк с шеи и расстелила поверх кровати в комнате Этьена. И именно тогда поняла, что то был шелковый шарф Джули из Парижа...

Я была маленькой, когда умер отец, но помню, как открывала ящик с его галстуками и впитывала их запах, пока Ба не убирала их. Галстуки пахли как папа — вишневым табаком, одеколоном и моторным маслом. Я любила этот запах. Он возвращал его обратно ко мне.

Шарф Джули больше не пах ею. Я зарылась в него носом. Пахнет карболовым мылом. Как в школе. Или как в тюрьме. Один уголок измазан чернилами, а посредине он изорван, будто она играла в перетягивание каната с Энгель.

Такой химический запах, сладкий и резкий. Джули пахнет совсем не так. Это напомнило мне, что Пенн говорила об Энгель — она химик.

Я сбежала вниз по лестнице.

— Tu cherches Gabrielle-Thérèse, — ищешь мою сестру? — спросила Кадетт, оторвавшись от домашнего задания.

— Oui – tout de suite, — да, очень срочно. Мне нужен утюг, горячий утюг... ох, Господи. — Я растерялась. Понятия не имела, как это сказать. Изобразила процесс глажки одежды. Но это дитя такое остроумное, что тут же поняла, бросила утюг Маман на плиту, чтоб прогрелся, махнула рукой в сторону гладильной доски и убежала в поисках сестры.

Митрайет, Амели и я стояли подобно ведьмам из Макбета за гладильной доской, затаив дыхание — я так боялась сжечь шарф, но, слава богу, обошлось — и спустя минуту-другую начало проявляться сообщение Энгель, коричневые буквы поверх серых узоров, прямо напротив чернильных пятен.

Не нужно обучаться в Управлении Специальными Операциями, чтобы знать, как пользоваться невидимыми чернилами. Не нужно даже быть химиком. Мы с Берил научились этому в Девочках-Скаутах. Писали тайные сообщения молоком. Легче легкого.

Не знаю, чем писала Энгель, но текст был французским, поэтому я не помню его дословно. Она или оповестила нас о чем-то, или предала, а итог мы узнаем сегодня вечером. Митрайет послала за Полом — они использовали его курьера в качестве посредника — ведь мы не знали, где именно он живет.

Сегодня вечером девятнадцать заключенных из Пуатье перевезут в концентрационный лагерь где-то на северо-востоке Франции. Автобус заедет в Ормэ и заберет еще пятерых пленников отсюда. Джули будет среди них.

Если я напишу доклад о чрезвычайном происшествии...

Не думаю, что сумею сделать так, чтобы это выглядело как доклад о чрезвычайном происшествии, но мне нужно хоть что-то написать — нужно запомнить — на случай трибунала. Мне плевать на суд. Я хочу сделать все правильно, пока помню.

Митрайет снова пыталась напоить меня успокоительными каплями несколько минут назад — полчаса забвения. Но на этот раз я собралась с силами и хочу писать. Быть может, я приму их позже.

Думаю, что приму. Закончив, я больше не захочу помнить

Отчет об инциденте

Попытка саботажа моста через реку Пуату на дороге Тур-Пуатье с намерением остановить немецкий военный автобус, перевозящий двадцать четыре французских и союзных заключенных, среда, 1 декабря 1943

Нам удалось. К тому же, мы проделали огромную дыру в мосту, что не позволит им выслать кого-то через железнодорожный вокзал в Туре

НЕНАВИЖУ ИХ НЕНАВИЖУ ИХ...

Я должна помнить Пола — Пола, которого я тоже ненавижу.

Он был великолепен. Я должна это признать. Все спланировал на лету, придумал, пока мы ехали. Резня была не его виной. За час он собрал армию из дюжины мужчин и двух женщин. Мы спрятали велосипеды и машину — все ту же Ситройен Розали. Понятия не имею, как владельцу удалось сделать так, чтоб машину не узнали и не арестовали, да и староват он для такой работы. Мы прятали машину в гараже, хотите верьте, хотите нет, принадлежавшем одной милой героической старушке, которая жила одна в вилле на берегу Пуату со стороны Тура. Она выращивала розы, в честь которых назвали миссию. Мы припарковали нашу машину позади ее, которая весьма удачно оказалась больше и новее Розали, поэтому все выглядело так, будто наша машина была ее предыдущей, которую она по ненадобности скрыла под пыльным полотном. Велосипеды мы спрятали в заброшенных конюшнях под двадцатилетним сеном.

Потом мы одолжили ее лодки. Одна красивая, тиковая гребная лодчонка девятнадцатого века и два каштановых канадских каноэ. Очень кстати для нас. Мост находится выше по течению от дома — какое-то время назад они здесь препятствовали движению, поэтому леди находилась под строгим наблюдением. Надеюсь, у нее не будет слишком много неприятностей снова — хотя на этот раз она, похоже, избежала их. Мы были осторожны.

Как бы безбожна я ни была, я молилась, чтобы ей это сошло с рук. Очень похоже на рябь в пруду — никогда не стоит на месте.

Так или иначе, мы погрузили взрывчатку в лодки — не думаю, что смогу в подробностях описать, какие материалы мы использовали, поскольку ответственной за это была не я, следовательно, даже внимания не обратила — и в темноте двинулись в сторону моста. Около часа пришлось плыть на тихих веслах. Вы наверняка читали о таком в историях про пиратов — уверена, в «Питере Пэне» был момент, где они плывут на тихих веслах. А может, даже в Ласточках и Амазонках. Английское лето и школьные каникулы теперь кажутся такими далекими. Видимость была кошмарной — всю реку окутал туман. Но мы справились. Установили взрывчатку на мосту и стали ждать.

Что пошло не так? Я не знаю, правда, не знаю. Это не была ловушка. Мы не были в меньшинстве, не сразу. Думаю, наши ставки просто были выше, чем у немцев. Разве мы не должны были догадаться, что они будут более безжалостными, чем мы? Но как это можно было предугадать? Ведь жалости в нас не было.

Что пошло не так... Возможно, было слишком темно — мешали ночь и туман. Туман был так же полезен, как и вредил, — он прятал нас, но закрывал обзор. Должна была быть четверть луны, хотя какая-то польза, но небо затянуло тучами, и мы действовали вслепую, пока не появился тюремный автобус со сверкающими фарами.

Эта часть прошла по плану — мы вывели его из строя за минуту. Мы довольно хорошо спрятались в прибрежной поросли — иве, ольхе и тополе, покрытом омелой. Нас скрывали высокие увядающие сорняки и туман. Наша маленькая бомба не нанесла вреда никому, кроме моста и автобуса. Взорвалась решетка радиатора, но фары не задело, да и аккумулятор, по всей видимости, не пострадал, потому что было достаточно светло, чтобы Пол и владелец Розали сумели изрешетить три колеса.

Водитель вышел из машины. Затем вышел охранник. У них были фонарики — оба обошли автобус, исследуя повреждения и ругаясь.

Пол снял их с помощью автомата, как уток на ярмарке. Пока все это происходило, я лежала, беспомощно скрутившись калачиком, и прикрывала голову руками, пытаясь унять стучащие зубы, поэтому все пропустила. Прирожденный солдат, чтоб его. Рейд на самом деле очень похож на битву. Это война. Война в миниатюре, но все еще ВОЙНА.

Из автобуса вышли два других охранника и сделали несколько выстрелов по кустам. Митрайет пришлось сесть на меня, чтобы я не раскрыла нас, до того сильно я вздрагивала. Наконец Пол врезал мне по голове.

— Соберись, Киттихок, — зашипел он. — Ты нам нужна. Ты очень меткий стрелок, но никто не ждет, что ты кого-то убьешь. Сосредоточься, хорошо? Они сейчас попытаются все починить. Попытайся вывести из строя их оборудование.

Я сглотнула и кивнула. Не знаю, увидел ли он мой кивок, но переместился обратно на свою позицию под мягко шуршащими ветвями ивы и болиголова, рядом с водителем Розали, и они подстрелили еще одного охранника.

Выживший охранник нырнул обратно в автобус. Последовала зловещая тишина — минуту-другую ничего не происходило. Затем четверо оставшихся солдат вывели всех узников из автобуса и заставили лечь рядком лицом вниз посреди дороги. Все это происходило в луче прыгающего света от фонарика, поэтому мы не посмели стрелять, боясь попасть в одного из наших.

Мы не видели лиц — нельзя было ничего сказать о пленных, ни возраста, ни пола, ни того, как они были одеты, но по тому, как они двигались, было видно, что некоторые из них были напуганы, а некоторые вели себя вызывающе, кто-то был связан по ногам между собой. Закованным в цепи было тяжело добраться до дороги, они то и дело спотыкались друг о друга, пока вылезали из автобуса. Когда всех уложили один к одному, словно сардин в банке, посреди дороги, один из охранников застрелил шестерых прямиком в голову.

Все произошло ТАК БЫСТРО. Этот ублюдок крикнул нам что-то по-французски. Митрайет зашептала мне на ухо все, что смогла перевести:

— Месть... двое за каждого убитого... Если мы убьем...

— Я поняла, поняла, — прошептала я в ответ. — Je sais.

За каждого убитого нами они будут убивать двоих. Расходный материал в виде заложников.

Трое охранников держали пленников на прицеле, в то время как четвертый пешком пошел вниз по дороге — думаю, в поисках телефона.

Мы ждали. Патовая ситуация. Было кошмарно холодно. Пол и несколько других мужчин быстро посоветовались и решили обойти мост, напав на охранников со спины. Осталось всего трое, плюс тот, что ушел за помощью, — казалось абсурдом, что мы не сможем справиться с ними.

Но у них было восемнадцать беспомощных заложников, скованных по ногам.

И одной из них была Джули. Или, возможно, как волновалась я тогда, ее уже застрелили. Невозможно было сразу сказать. Но затем охранники установили переносной прожектор, подключив его к аккумулятору автобуса, и осветили узников, после чего сразу стало понятно, что лишь некоторые из них — женщины, и что все выглядели истощенными. И среди них, прямо посредине, была та, которую я искала — копна светлых волос и свитер цвета осенних листьев. Ее руки были накрепко связаны за спиной чем-то похожим на кабель, поэтому она упиралась лицом в землю, в то время как остальные опирались на руки. Но она не была в конце ряда; не была одной из тех шестерых, которых только что убили. Она тихо дышала, ждала. Дрожала от холода, как и все мы.

А мы все ждали, кажется, не менее часа. Охранники убедились, что в них трудно прицелиться. Они двигались, не прекращая, и светили фонариками нам в лица — или туда, где, как они считали, наши лица находились — иногда ослепляя нас. Только потом я поняла, что сгрызла ногти на руках до крови в ожидании запланированного нападения Пола. Но его все не было. Трое немецких солдат устроились так, что всегда смотрели в разных направлениях, а один из них всегда целился в заложников. Мы просто не могли подобраться к ним. Одна из женщин, лежащих на дороге, начала рыдать — наверное, просто потому, что замерзла, — и когда мужчина рядом с ней попытался обнять ее, охранник прострелил ему руку.

И тогда я поняла, что мы даже не победим в этой битве — что мы просто не сможем победить.

Думаю, Митрайет тоже знала. Она мягко сжала мое плечо. Тоже плакала. Только тихо.

Вернулся четвертый охранник и начал обыденно переговариваться с друзьями. Мы ждали. Тишину нарушали разговор солдат, рыдания женщины и стоны мужчины с раненной рукой. Однако других шумов не было — лишь звуки ночи на берегу реки, ветра в голых ветвях, течения воды под разрушенным каменным мостом.

Джули подняла голову и что-то сказала, от чего солдаты начали смеяться. Думаю — клянусь, мы не могли ее слышать, но я клянусь, что она заигрывала с ними. Или делала что-то вроде. Один из них подошел и тронул ее дулом винтовки, словно проверяя кусок мяса. Затем присел и схватил ее за подбородок. Задал ей вопрос.

Она укусила его. Он жестко прижал ее лицо к дороге и вскочил на ноги, но едва успел навести на нее дуло винтовки, один из охранников засмеялся и остановил его.

— Он сказал не убивать ее, — прошептала Митрайет. — Если они убьют ее, будет не так... весело.

— Она сумасшедшая? — зашипела я. — Какого черта она его укусила? Сама под дуло подставляется!

— Именно, — согласилась Митрайет. — C’est rapide... Быстрее. Никакого веселья для нацистов.

А затем прибыло подкрепление. Два военных грузовика с брезентовыми бортами, с полудюжиной вооруженных солдат в каждом. И даже тогда мы не были в катастрофическом меньшинстве. Они начали выгружать мешки с песком и доски и сумели вытянуть автобус из того провала, в котором тот оказался, перевернуть его и уложить доски над дырой в мосту, чтоб могли проехать грузовики.

Но едва приготовившись загрузить грузовики, они получили отпор. Не только от нас. Некоторые из пленных ожили — горстка мужчин, которые не были скованны цепями, просто побежали, нырнули в канаву по ту сторону дороги и, к счастью для них, угодили прямо к Полу и его людям, которые направили их под мост к лодкам. Им в спины последовала череда новых выстрелов от пары солдат, а люди Пола начали стрелять в ответ. Пол приказал расправиться со снаряжением, и на минуту стрельба стала настолько ожесточенной, что я знала — два выстрела из моего маленького револьвера останутся незамеченными. Я нацелилась в цепи. Двойное нажатие, два быстрых выстрела в одну цель. Цепи лопнули, словно воздушный шарик — я едва могла поверить в такую удачу. И двое мужчин, которых мне удалось освободить, тоже побежали.

Когда попытался бежать еще один, солдаты убили его, словно грабителей банков в американских фильмах про гангстеров.

Когда побежали первые люди, охранник, на которого напала Джули, прижал ее, пяткой наступив на затылок — не давая ей ни шанса. Она упорно боролась и получила за это удар от того, кто приказал не убивать ее. К этому времени, когда некоторые заложники были убиты, некоторых погрузили в грузовики, а некоторые сбежали, на земле осталось лежать лишь семеро живых людей — Джули, прижатая ногой охранника, и две другие женщины. Двое из оставшихся мужчин были скованы лодыжка к лодыжке. И теперь немецкий капрал, или кем бы он ни был, главный из прибывшего подкрепления, решил преподнести стоящий урок — нам за то, что пытались освободить их заложников, а узникам за то, что возжелали свободы...

Он бросился к лежащим, а именно к тем двум, что были скованы, и вздернул их на ноги. А увидев, что Джули заслужила особое обращение от мужчины, державшего ее под каблуком, поднял и ее, подтолкнув, чтобы она встала рядом с другими двумя — один из них крепкий работяга, а второй — симпатичный юноша моих лет, оба оборванные и потрепанные.

Джули тоже была ободрана. На ней все еще была та одежда, в которой она прыгнула с парашютом — серая шерстяная фланелевая юбка и роскошный парижский пуловер с алыми китайскими фонариками, теперь уже с дырами на локтях. Ее волосы сияли золотом в искусственном свете, дико завиваясь по спине. Лицо — кожа да кости. Будто... будто она состарилась на пятьдесят лет за восемь недель — острое, серое, хрупкое. Мертвый отголосок Джейми, когда я впервые повстречала его в госпитале. Но еще более тощая. Она выглядела словно дитя, на голову ниже, чем самый низкий из мужчин, стоящих подле нее. Любой из этих солдат мог схватить и подбросить ее в воздух.

Трое узников в ряд. Командир отдал приказ, и охранник, держащий Джули, прицелился в младшего из мужчин и одной пулей ранил его прямо между ног.

Парень взвизгнул и упал, а они снова начали стрелять в него — сначала в один локоть, затем в другой, а потом опять подняли его на ноги, все еще визжащего, и заставили идти к грузовику и залезть внутрь, после чего вернулись ко второму мужчине, так же выстрелив ему в пах.

Мы с Митрайет рухнули на колени, задыхаясь от ужаса, бок о бок под прикрытием кустов и темноты. Джули стояла, съежившись под лучом прожектора, белая, как лист бумаги, и пустым взглядом смотрела прямо перед собой. Она была следующей. Она знала это. Мы все знали. Но они еще не закончили со своей второй жертвой.

Когда они выстрелили ему в локоть, а затем еще раз туда же, чтобы окончательно раздробить кость, мой и без того хрупкий самоконтроль испарился, и я разрыдалась. Я не могла управиться со слезами, во мне будто что-то сломалось, как в тот день, когда мы пошли помогать наводчику в Майдсенде и нашли мертвых мальчиков. Я разразилась громкими, булькающими рыданиями, плача словно ребенок.

Ее лицо — лицо Джули — ее лицо вдруг засветилось, словно рассвет. Радость, облегчение и надежда — все сразу, и она вмиг снова стала красивой, собой, прекрасной. Она услышала меня. Узнала мои крики страха. Она не посмела окликнуть меня, не посмела вмешаться — самая отчаянная беглянка Ормэ.

Они снова выстрелили во второго мужчину, раздробив вторую его руку, и он потерял сознание. Им пришлось тащить его в грузовик.

Джули была следующей. Вдруг она дико рассмеялась и закричала, громко и отчаянно:

— ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ, ХАРДИ! Поцелуй, БЫСТРЕЕ!

Она отвернулась, чтобы было легче. И я ее застрелила. Я видела, как вздрогнуло ее тело — от выстрела ее голова дернулась, словно ей дали пощечину. А затем ее не стало.

Не стало. Один миг полета в зеленом солнечном свете, и небеса вдруг стали серыми и мрачными. Потухла, словно свеча. Была, но теперь нет.

Я продолжу писать. Потому что то был не конец. То была даже не пауза.

Офицер поднял с земли другую женщину вместо Джули. Эта обреченная кричала нам по-французски: «ALLEZ! ALLEZ!» Уходите, уходите. «Résistance idiots sales, vous nous MASSACREZ TOUS!»

ГРЯЗНЫЕ ИДИОТЫ ИЗ СОПРОТИВЛЕНИЯ, ВЫ ПОГУБИТЕ ВСЕХ НАС

Я понимала, что она говорит, даже со своими школьными знаниями французского. И она была права.

Мы побежали. Они последовали за нами, стреляя в спину. Пол и его люди стреляли в спину им, прячась за стенами моста, поэтому им пришлось переключиться на тыловое нападение. Побоище. ПОБОИЩЕ. Половину из нас, в том числе и Пола, разнесли в клочья под мостом. Остальные же вернулись к лодкам и отправились вниз по реке с пятью беглецами, которых нам удалось спасти.

Когда мы отдалились от берега и на весла пересел кто-то другой, мне больше не оставалось ничего, кроме как склониться к коленям, разваливаясь на куски. Это продолжается до сих пор. Не думаю, что когда-либо смогу собраться воедино снова.

Митрайет нежно разжала мои пальцы, обхватывающие Кольт тридцать второго калибра, и забрала пистолет. Она прошептала:

— C’était la Vérité? — Это была Верити?

Быть может, она имела в виду «Это была правда? Это правда произошло? Последние три часа были реальны?»

— Да, — прошептала я. — Oui. C’était la vérité...

Не знаю, как я продолжала идти. Просто должна была. Должна была, потому и шла.

Изначально, когда мы надеялись, что у нас будет двадцать четыре человека, которых нужно перевезти и спрятать, идея состояла в том, чтобы переправить их на противоположный берег, а там разделить на меньшие группы, по двое-трое. Затем мы собирались разделиться сами, чтобы сопроводить их по пересеченной местности к всевозможным ангарам и коровникам, прежде чем взяться за более сложную задачу — безопасно вывезти их из Франции через Пиренеи или Ла-Манш. Но сейчас у нас есть лишь пятеро беглецов, а нас осталось лишь семеро, поэтому всем хватило места, чтобы за один заход добраться до виллы на том берегу реки. Митрайет приняла решение держаться вместе. Не думаю, что когда-либо замечала, будучи настолько поглощенной собственными страхами и переживаниями, что она была второй, после Пола, в команде.

Не уверена, что мы бы справились без нее. Все были потрясены. Но она была непреклонна. «Vite! Vite!» Быстрее! Приказы шептались резко, но едва слышно — лодки затащили обратно к стойкам, весла убрали, тщательно высушив все это с помощью пылевых тряпок, которые мы спрятали под половицами накануне. В оцепенении можно работать. Если кто-то дает тебе задание, которое не требует мысленных усилий, его можно выполнять автоматически, даже если твое сердце рассыпается на куски. Митрайет предусмотрела каждую мелочь — может, она готовилась заранее? Мы натерли весла и корпуса древней соломой из конюшен, оставляя на всем добрый слой пыли. Пятеро мужчин из тюремного автобуса работали тихо, но охотно, плечом к плечу с нами, желая помочь. Сарай для лодок находился в идеальном состоянии, когда мы ушли, — выглядел так, словно тут годами никто не бывал.

Затем показался поисковой отряд нацистов, и мы целый час провалялись в грязи вдоль берега, прячась в камышах подобно Моисею, в ожидании, пока они уйдут. Было слышно, как они переговариваются с садовником. Он вернулся позже, чтобы запереть сарай для лодок и дать нам знак, что все чисто — а так оно и было, — однако на дороге нацисты выставили часовых, поэтому мы не сможем воспользоваться Розали в ближайшее время. Но садовник предположил, что паре велосипедов будет безопасно проехать по тропинке вдоль реки. Всем раздали бензедрин. С помощью одного из каноэ мы переправили два велосипеда, двоих из нас и двоих сбежавших пленников через реку и проводили их в объятия тумана.

В этот момент один из спасенных мужчин рухнул наземь, и Митрайет растерялась.

— Nous sommes faits, — сказала она. Мы справились. 

Мы устроились в конюшне, рядом с велосипедами. Не самое безопасное место в мире.

Интересно, а где сейчас самое безопасное место в мире? Даже страны, придерживающиеся нейтралитета, — Швеция и Швейцария — окружены. Ирландия погрязла в разобщении — им бы выложить огромными буквами, сделанными из побеленных камней, слово «ИРЛАНДИЯ» в надежде, что немцы не начнут бомбить их, думая, что это британская сторона северной границы. Я видела ее с воздуха. Может быть, в Южной Америке.

Когда рассвело, мы по-прежнему бодрствовали. Я сидела, обняв свои колени, рядом с одним из тех пареньков, которые сбежали, когда я выстрелила в цепи. Мужчины в оковах вынуждены были остаться с нами, потому что им нужно было избавиться от цепей, прежде чем они смогут куда-либо идти.

— Как они поймали тебя? Что ты сделал? — спросила я, забыв, что он — француз. Однако ответил он по-английски.

— То же самое, что и ты, — горько сказал он. — Взорвал мост и не смог остановить немецкую армию.

— Почему они просто не пристрелили тебя?

Он ухмыльнулся. Все его верхние зубы были сломаны.

— А ты как думаешь, gosse anglaise, наивное английское дитя? Застрелив, они не смогут тебя допросить.

— Почему только некоторые из вас были закованы?

— Только некоторые из нас опасны. — Он все еще ухмылялся. Думаю, у него была причина для такого оптимизма — ему был дарован второй шанс на жизнь, надежда. Хрупкая, но все лучше, чем двенадцать часов назад. — Они заковывают тебя, только если думают, что ты опасен. Та девушка со связанными за спиной руками, видела ее? Он не была опасной, она... сотрудничала с ними. — Он плюнул на солому под ногами.

Разбитые кусочки моего сердца заледенели. Казалось, будто я наелась колотого льда.

— Прекрати, — сказала я. — Tais-toi. ЗАТКНИСЬ. — Он то ли не услышал меня, то ли не воспринял всерьез и неустанно продолжал.

— Слава богу, что она мертва. Нет, ты ее видела? Даже лежа на дороге, она заигрывала с солдатами по-немецки. Из-за того, что ей связали руки, кто-то должен был помогать ей по пути туда, куда они нас везли — кормить, поить. Ей бы пришлось оказать несколько услуг охранникам, чтобы они помогли ей. Никто из нас не сделал бы этого.

Иногда я тоже опасна. В то утро я была словно противопехотная мина, бомбой-бабочкой, неразорвавшейся и тикающей, а он коснулся запала.

В действительности я не помню что произошло. Не помню, как напала на него. Но кожа на костяшках было разодрана там, где кулак столкнулся с его сломанными зубами. Митрайет говорит, что они думали, будто я пытаюсь выдавить ему глаза.

Я помню, как меня держали трое людей, помню, как кричала на мальчишку: «Ты бы не помог ей ПОЕСТЬ И ПОПИТЬ? ОНА БЫ СДЕЛАЛА ЭТО ДЛЯ ТЕБЯ!»

Затем, окутанные паникой из-за того, как много шума я устраиваю, они схватили меня. Но как только отпустили, я снова оказалась на нем. 

— Я ОСВОБОДИЛА ТЕБЯ! Ты бы все еще был в цепях, в вонючем грузовом вагоне КАК КОРОВА, если бы не я! Ты бы не помог другому заключенному ПОЕСТЬ И ПОПИТЬ?

— Кати, Кати! — Митрайет, плача, пыталась ладонями обхватить мое лицо, чтобы успокоить. — Käthe, arrête... остановись, остановись. Tu dois — ты должна! Подожди... Attends...

Она поднесла жестяную кружку, полную холодного кофе с коньяком к моему рту — помогла мне. Помогла мне выпить.

Это был первый раз, когда она вырубила меня. Лекарства подействовали только спустя тридцать минут. Сделаем вид, что мне повезло, что они не огрели меня велосипедом, дабы ускорить действие медикаментов.

—

Когда я проснулась, они отправили меня на виллу вместе с шофером. Я чувствовала себя потрепанной, глупой, слегка больной и очень голодной, и, думаю, мне даже было бы все равно, если бы та пожилая женщина сдала меня полиции. РАЗВЕ НЕ ТАК БЫВАЕТ, КОГДА УБИВАЕШЬ СВОЕГО ЛУЧШЕГО ДРУГА?

Но нет, шофер отвел меня в темную элегантную гостиную, отделанную дубовыми панелями, а женщина вышла, чтобы встретить меня, — она была из рода тех прекрасных, словно фарфоровых людей прошлого века, с белоснежными волосами, уложенными как у Джули — это я заметила. Ничего не говоря, она взяла меня за руку и повела вверх по лестнице, в ванную размером с тронный зал, где меня ждала, издыхая паром, горячая ванна. Втолкнув меня в комнату, она ушла, позволяя мне воспользоваться этой роскошью.

Я думала о том, чтобы вскрыть себе вены карманным ножом Этьена, но это казалось так несправедливо по отношению к этой хрупкой, героической хозяйке дома, но... НО Я ХОТЕЛА МЕСТИ, ЧЕРТ ЕЕ ДЕРИ

Поэтому приняла ванную. Которая, признаюсь, была просто божественна. Вытираясь большим махровым полотенцем, очевидно, оставленным мне, я чувствовала себя грешницей. И немного ненастоящей.

Старуха, хотя следовало бы назвать ее пожилой, а не старой — настолько она была утонченной — встретила меня у двери, когда я вышла из ванной. Я была чиста от макушки до пят, но штаны были выпачканы в грязи, а влажные волосы стояли дыбом, отчего я чувствовала себя потрепанной, словно уличный бродяга. Но ей, казалось, было все равно — она снова взяла меня за руку и на этот раз проводила в небольшую гостиную с камином и чайником, стоящим на конфорке. Она усадила меня на изношенный диван восемнадцатого века, обитый шелком, пока готовила для меня скромный ужин — хлеб, мед, кофе, крошечные желтые яблочки и вареное яйцо.

Поднос оказался на маленьком столике с мраморной столешницей, а женщина красивой серебряной ложечкой сбила для меня верхушку яичной скорлупы, словно я была ребенком, которого нужно накормить. Затем она окунула ложку в яйцо, и среди облачного белка показался желток, похожий на солнышко. Я тут же вспомнила ужин с постояльцами Замка Крейг во время первого моего визита туда. А затем осознала, что мы с Джули никогда не оказывались там одновременно, а теперь никогда и не окажемся, наклонилась и зарыдала.

Пожилая дама, даже не знающая, кем я являюсь и что она в большой опасности только потому, что пустила меня в свой дом, села рядом со мной и начала гладить по волосам своими тонкими, морщинистыми руками, а я проплакала в ее объятиях не менее часа.

Через какое-то время она поднялась и сказала:

— Я сварю тебе еще одно яичко, за три минуты — как любят англичане. Это уже остыло.

Она сварила еще одно и заставила меня съесть его, пока она сама ела остывшее.

Когда я уходила, направляясь к конюшням, она расцеловала меня в обе щеки и сказала:

— Мы разделяем ужасное бремя, chérie. Мы так похожи.

Я не до конца поняла, что она имела в виду. Поцеловала ее в ответ и сказала:

— Merci, Madame. Merci mille fois.

Тысячи благодарностей недостаточно. Но больше мне нечего ей дать.

—

Ее сады были полны роз — раскидистые, старые, вьющиеся кусты, лишь несколько из которых — осенние, сорта Дамаск, чьи последние цветы все еще кивали бутонами под каплями дождя. Именно в честь этой женщины назвали миссию. Митрайет говорит, что до войны эта женщина была известным селекционером, а водитель являлся умелым садовником, и ей удалось вывести несколько сортов роз и назвать их. Я не заметила роз, когда мы были здесь прошлой ночью, а днем шла к вилле в полном ступоре, но по пути обратно к конюшням обратила на них внимание. Цветы задыхались и умирали под декабрьским дождем, но крепкие кусты все еще были живы, и если немецкая армия не выкосит их, как сделала это на площади Ормэ, то весной они снова будут прекрасны. Безо всякой на то причины они навеяли мне мысли о Париже, и с тех пор та песня засела у меня в голове.

Никому другому не предоставили ни ванной, ни яиц всмятку, хотя несколько штук, сваренных вкрутую, они все-таки получили. Думаю, они отправили меня на виллу в качестве отвлечения, пока избавлялись от того парня, которого я попыталась убить сегодня утром, и другого мужчины в цепях. Так или иначе, я их больше не видела. Не знаю, как им удалось избавиться от цепей или куда они отправились, или в безопасности ли они. Но очень на это надеюсь. Правда.

Все остальные уходили поэтапно в течение следующих двух дней. Митрайет говорит, что если ты беглец, то безопаснее передвигаться днем, а не ночью — так как днем все люди могут выходить на улицу и нет никакого комендантского часа — не думаю, что я понимала это, поскольку всегда пыталась попасть на самолет, который прибывал после полуночи на весьма отдаленное поле.

Ее, меня и владельца Розали довез домой шофер той леди на ее собственной машине — мы подумали, что лучше оставить Розали там еще на какое-то время на случай, если нацисты снова вернутся проверить гараж. Мост до сих пор не починили, и за исключением тех немецких солдат, которых мы убили, тела все еще лежали там, под дождем, в оцеплении, чтобы никто не мог сжечь их. Пятнадцать людей. Я не видела их, ведь мы не могли ехать тем путем, так как мост был перекрыт. Им придется расчистить дорогу к тому времени, как починят мост, но я точно знаю, и от этого только хуже, что они выложат тела вдоль дороги как напоминание нам, что не стоит пытаться снова им помешать. Джули, ох, моя дорогая Джули...

ДЖУЛИ

Я собираюсь выпить эту дрянь и снова попытаться поспать, но хочу уточнить, что когда я проснусь, у меня будет над чем поработать — пока нас Митрайет не было, подруга Маман Тибо, владеющая прачечной, оставила мешок чистых немецких сорочек с пометкой «Кати Хабихт», на дне которого была спрятана большая стопка бумаг, которые я должна прочесть. Я не знаю, что там, — не было сил смотреть, должно быть, что-то от Энгель. Амели обнаружила, что все листы пронумерованы, и сложила их по порядку для меня, но записи в них на английском, а значит, она не может их прочесть. Они все еще спрятаны в мешке из прачечной, под моей «анонимно» пожертвованной новой коллекцией нижнего белья. Сегодня нет желания читать что-либо присланное Энгель, но завтра воскресенье, а значит, будут круассаны и кофе, и надеюсь, все еще будет идти дождь.

Это пишет не Энгель

Это Джули

—

Я все еще не закончила читать. Едва ли начала. Там сотни листов, половина из которых — маленькие кусочки картона. Маман Тибо просто варит мне кофе, а девочки приглядывают за дорогой и задним двором. Не могу остановиться. Не знаю, стоит ли спешить — возможно, Энгель понадобятся ее бумаги, так как в конце есть номер, похожий на официальный, выбитый красными чернилами, и кошмарный приказ об экзекуции на канцелярской бумаге Гестапо, выданный самим Николаусом Фербером. Это не совсем приказ, скорее рекомендация, если верить переводу Энгель. Но, думаю, она была в процессе исполнения, когда мы остановили автобус.

—

Я могу сказать, в какой момент Джули плакала. Не только потому, что она так говорила, — об этом свидетельствовали кляксы и смятая бумага. Ее слезы, иссохшие на этих страницах, смешались с моими собственными, снова намочившими бумагу. Я так сильно плакала, что почувствовала себя глупо в конечном итоге. Они показали ей те проклятые фотокарточки. А она выдала им коды — одиннадцать наборов зашифрованных стихотворений, паролей и частот. Одиннадцать наборов, одиннадцать ложных наборов, ПО ОДНОМУ ДЛЯ КАЖДОГО ИЗ НАШИХ МУЛЯЖЕЙ РАДИОПРИЕМНИКОВ, по одному для каждого из тех радио, что мы забросили в покореженный Лизандер. Те фото были подарком. Она столько могла им рассказать, СТОЛЬКО знала, а выдала лишь липовые коды.

Она даже не сказала им мое кодовое имя — хотя они, должно быть, спрашивали. Она не сказала им о Кете Хабихт, чьим именем пользовалась сейчас я. Она не сказала им НИЧЕГО

Имена названия имена. Как ей это удалось? Каттеркап... Стрэтфилд... СВИНЛИ??? Колледж Ньюбери? Как ей это удалось? Она делала вид, что ей ужасно больно выдавать им эту информацию, — просто в голове не укладывается. Она не сказала им НИЧЕГО. Не думаю, что она назвала им хоть одно верное название аэродромов, за исключением Майдсенда и Баскота, которые, конечно, находились там, где она и указала. Они могли с легкостью это проверить. Это все выглядело так правдиво и в то же время так нелепо — она неплохо справилась с описанием самолетов, учитывая шумиху, которую она создавала вокруг них. Я вспомнила первый день, когда увидела ее, — как она давала указания на немецком. Так холодно и четко, так компетентно — вдруг она действительно стала радисткой, немецкой радисткой, так умело притворяясь. Или как я попросила ее стать похожей на Джейми, и она тут же стала как Джейми.

Ее доклады сочились ошибками — я обучалась в Бартоне, а не в «Оаквее», туманная гряда в так называемом Оаквее была электрической, а не газовой. Конечно же, впервые направляясь в Крейг Касл, я летела не на Спитфайре, а на БИФОРТЕ, и она чертовски хорошо это знала! Хотя я и переправляла Спитфайры в «Дисайд». Полагаю, она действительно не хотела привлекать внимание к настоящим названиям. Она назвала командира эскадрильи Майдсенд КВС Крейтоном, хотя прекрасно знала, что его зовут Лилэнд Норт. Крейтон — имя полковника в «Киме». Я знаю, потому что Джули заставила меня прочесть ее, — отчасти, я уверена, в качестве предупреждения о том, что мы двое были завербованы в эти военные игры тем Чертовым Офицером Разведки, чье настоящее имя она тоже прекрасно знала.

Я совсем не помню историю о том, как сестра ее бабушки застрелила своего мужа. Конечно, Джули пришлось придумывать много наших разговоров, чтобы поддерживать цельность истории, но ни один из них не совпадал с тем, что хранилось в памяти у меня. Их там было много, только вот я не помню, чтоб она рассказывала мне эту историю. Я не помню никакой из них.

Жутко и невыносимо. Кажется, будто она пыталась сказать мне, что мне нужно делать. Но она не могла знать, что произойдет или что я прочту это. Она думала, что я мертва. Значит, это было адресовано не мне, но тогда... Зачем рассказывать все это?

Что самое странное в этом всем — хотя вся история пронизана чепухой, в целом она правдива — Джули рассказала нашу историю, мою и ее, нашей дружбы, так правдиво. Это мы. У нас даже была одна и та же мечта одновременно. Как что-то такое прекрасное и загадочное может быть правдой? Но так оно и есть.

Что еще более удивительно загадочно, но также правда — когда я читаю это, читаю то, что написала Джули, она мгновенно оживает, целая и невредимая. Ее слова в моей голове во время чтения — и она так же реальна, как я сама. Поразительно безрассудная, сногсшибательно очаровательная, полная книжной ерунды и нецензурной брани, храбрая и благородная. Она прямо здесь. Испуганная и изможденная, одна, но борющаяся. Летящая в серебряном свете луны в самолете, который не может приземлиться, который набирает высоту — живая, живая, ЖИВАЯ.

ШдБ = Шато де Бордо

О Л Г = Отель «Ласточкино гнездо» [ратуша] О.ЛГ. А. 1872 К. Но 4 ШдБ = Ормэ?возможно А/ Архивы? К — коробка? 1872 — должно быть, год. Архив 1872, коробка под номером 4

—

Я ПОНЯЛА

РАТУША ОРМЭ, АРХИВ, 1872 ГОД, КОРОБКА ПОД НОМЕРОМ 4, ШАТО ДЕ БОРДО

Они у нас на крючке. НА КРЮЧКЕ.

—

Камерами нам служили номера отеля, но охраняли нас подобно королевским особам. К тому же, были собаки.

большинство камер пустовали, потому что были недостаточно безопасными

Несчетное количество служебных лифтов и ресторанных подъемников когда-то работали для перевозки подносов и ящиков, доставлявшихся с главной улицы

—

Там больше, я знаю, что есть больше листов — Энгель подчеркнула все инструкции красным — Джули говорила, что красный — ее цвет. Страницы пронумерованы и продатированы тоже красным. Джули упоминала, что Энгель приходится нумеровать страницы. Они работали над записями вместе, Джули Бифорт-Стюарт и Анна Энгель, и дали мне шанс использовать это в нашу пользу. Шифры шли не по порядку, в этом не было нужды. Не удивительно, что она так стремилась закончить...

Ох, здесь СТОЛЬКО бумаги...

—

раздались звуки авианалета, и все, как обычно, бросились в укрытия... два часа ждала...

«Ш д Б» = Шато де Бордо

как и во всех остальные комнатах заключенных, окна моей заколочены досками

Гестапо оборудовали первый этаж и два мезонина для собственного проживания и кабинетов

«О Л Г» обведенное красным = Отель «Ласточкино гнездо»

через подвал в небольшой каменный дворик [где же это] ворота на нижнюю улочку

—

Мы можем пройти через подвалы, и туда, и назад. С нижней улицы сзади есть вход, а через главную улицу — грузовой лифт. Подвалы не безопасны, а спальни они используют в качестве камер. Во время воздушных налетов все здание остается без стражи, за исключением собак. У нас будет около двух часов. Мы сможем убрать предохранители, вывести из строя генератор и, уходя, наполнить серванты взрывчаткой.

Джули поведала историю своей тети, потому что подумала, что мы могли бы взорвать это место вместе с ней внутри. Что другого варианта нет. Но она все равно этого хотела.

Но нам не придется оставлять никого из заключенных внутри. Мы сможем ворваться в комнаты с помощью лома и вывести всех. Кажущиеся официальными цифры в конце, написанные красным, — ссылка на документы в ГОРОДСКОМ АРХИВЕ. Должно быть, это чертежи Шато де Бордо. У нас будет карта здания.

Все идет по плану. Мы все еще отличная команда.

УСО ЛОНДОН — ЗАПРОС О ШИФРОВКЕ

С сожалением сообщаю, что организатор миссии Дамаск с позывным Пол и капитан авиации Джулия Бифорт-Стюарт убиты во время боевых действий 1 декабря 1943 года. ПРЕКРАЩАЮ запрашивать операционные полеты КВС на территории и за пределами Франции над Ормэ в это полнолуние, субботу, 11 декабря, для создания условий диверсии Операции Верити

Ле Кадетт собрала чертежи. Все обернулось тем, что каждый, у кого были силы ходить, отправлялся в ратушу Ормэ, словно — презрение нацистов к оккупированным странам доходило до крайностей — они поощряли местных приходить и грабить свое собственное наследие, то есть никому до этого не было дела. Конечно, тебя могли обыскать при входе в здание, но далеко не так, как положено, они даже не проверили удостоверение личности Амели — она просто сказала, что работает над школьным заданием, легче легкого. Она должна была сказать, что сверяет границы фермы Тибо, однако увидев, насколько все легко, она на ходу придумала историю попроще. Острячка.

Она управилась за двадцать минут школьного обеденного перерыва и оставила бумаги мне, чтобы не носиться с ними у всех на виду средь бела дня.

Наверное, было ошибкой сказать ей оставить бумаги в тайнике Энгель. Я думаю о нем, как о своем собственном, но на деле же он — Энгель. К тому же, думаю, нам стоит избегать кафе. Как бы я хотела, чтобы меня обучали подобному. В конце это было уже не важно, но я вздрогнула, когда вошла внутрь и нашла Энгель за одним из столов.

Я начала было идти мимо, к другому столику, натянув на лицо ту глупую, искусственную улыбку — от которой всю неделю чувствовала себя зомби, — но вдруг она поманила меня к себе.

— Salut, Käthe. — Она похлопала по стулу рядом с собой. Когда я села, она потушила свою сигарету, зажгла две новых и передала одну мне. Каким-то образом это оказалось самым странным из всего, что я делала, — касаться губами сигареты, которой еще секунду назад касались губы Энгель. После прочтения признания Джули я чувствовала, будто знаю ее вечность. Должно быть, ей казалось так же, хотя я думаю, что она не боится меня так же сильно, как я ее.

— Et ton amie, ça va? — обыденно спросила она. Как поживает твоя подруга?

Я оглянулась, сглотнула, не в силах удержать искусственную улыбку. Сделала затяжку и закашлялась — давно не курила, тем более французские сигареты. Минуту спустя до нее дошло, что мое молчание не сулит счастливого конца.

Она тихо ругнулась по-французски, лишь одно яростное слово разочарования. Затем сделала паузу и спросила:

— Elle est morte?

Я кивнула. Да, она мертва.

— Viens, — позвала она, отбрасывая волосы назад. — Allons. Viens marcher avec moi, j’ai des choses à te dire.

Даже если она собиралась отвести меня в тюрьму, не думаю, что я могла бы отказаться — Пройдемся? Мне есть что тебе рассказать. Выбора нет.

Я снова оказалась в облаке дыма от сигареты Энгель — даже ничего не заказывала, так как паника при необходимости разговаривать с незнакомцами по-французски так никуда и не делась. Энгель похлопала по толстой стопке бумаги около пепельницы, напоминая мне. Я взяла ее и положила в карман жакета рядом с удостоверением Кете.

Был полдень, улицы пустовали, отчего Энгель практически мгновенно переключилась на английский, возвращаясь к французскому, только когда мы проходили мимо кого-то. До ужаса странно говорить с ней по-английски — по речи она походила на Янки. У нее американский акцент, но говорит она довольно свободно. Кажется, Пенн говорила мне, что она училась в университете в Чикаго.

Мы завернули за угол и направились к площади перед «Ласточкиным гнездом», полной бронированных машин и скучающих часовых.

— У меня есть чуть меньше часа, — сказала Энгель. — Обеденный перерыв. Но нам не сюда.

Я кивнула и последовала за ней. Она болтала всю дорогу — должно быть, мы выглядели ужасно обычно — пара подружек, гуляющих с сигаретками в руках. У нее не было униформы — она обычная секретарша, у нее даже звания нет. Мы миновали мостовую перед ратушей.

— Она переходила дорогу, прямо здесь, и посмотрела не в ту сторону. — Энгель яростно выдохнула облако дыма. — До чего же глупое место для такой ошибки — прямо на Площади Ласточек! Здесь всегда кто-то есть — с одной стороны ратуша, с другой — Гестапо.

— Это был фургон Тибо, да? — надтреснувшим голосом спросила я. — Фургон почти сбил ее. — Французский фургон, полный французских кур, — именно так она написала на одной из первых страниц.

— Не знаю. Фургон исчез к тому времени, как я там оказалась. Уверена, водитель не хотел ввязываться в арест. Весь Ормэ отворачивается в другую сторону, когда на Площади что-то происходит — или бьют очередного еврея, или какой-то идиот забрасывает окна ведомства навозом.

Она взглянула на оскверненные окна — слава богу, на этой неделе с них не свисали мертвые тела.

— Твоя подруга устроила настоящее побоище, — сказала Энгель. — Укусила полицейского. Им пришлось вызвать меня, чтоб я усыпила ее хлороформом, понимаешь? Пока я бежала через всю площадь с флаконом, ее держали четверо, а она все равно сопротивлялась. Попыталась укусить и меня. Когда пары окончательно подействовали, казалось, словно потух свет...

—... Я знаю, знаю. — Мы уже покинули площадь. Почти одновременно повернулись, глядя друг на друга. У нее невероятные глаза.

— Мы превратили это место в настоящую дыру, — сказала она. — Когда меня впервые направили сюда, здесь цвели розы. А теперь — ничего, кроме грязи и грузовиков. Я думаю о ней каждый раз, когда иду по этой брусчатке, трижды в день. Ненавижу это чувство. — Она отвернулась. — Пойдем. Мы можем пройтись по набережной, около полукилометра. Ты там была?

— Нет.

— Там все еще красиво.

Она прикурила очередную сигарету. Третью за пятнадцать минут. Понятия не имею, как она это выдерживает и где их берет — женщинам больше не разрешали покупать сигареты в Ормэ.

— Я и раньше усыпляла людей, именно это от меня и требуется, это часть моей работы — я ведь химик, изучала фармакологию в Америке. Но я никогда не презирала себя сильнее, чем в тот день — она была такая маленькая и...

Она запнулась, и мне пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не заплакать.

—... Такая бесстрашная, такая красивая. Будто сломать ястребу крылья, уничтожить прекрасную весну кирпичами — вырвать розы, чтобы сделать стоянку для танка. Бессмысленно и уродливо. Она просто... в один момент она была полна жизни и неповиновения, а в другой стала лишь бессмысленной оболочкой, лежащей лицом в сточной канаве...

—... Я ЗНАЮ, — прошептала я. Она с любопытством взглянула на меня и нахмурилась, осматривая мое лицо острым взглядом светлых глаз.

— Правда?

— Она была моей лучшей подругой, — сказала я, сцепив зубы.

Анна Энгель кивнула. 

— Ja, я знаю. Ох, должно быть, ты ненавидишь меня.

— Нет. Нет, извини. Расскажи все. Пожалуйста.

— А вот и река, — сказала Анна, и мы перешли еще одну улицу. Вдоль всего берега реки было ограждение, и мы стали, опираясь на него. Когда-то оба берега Пуаты в этом месте покрывали вязы, а сейчас не осталось ничего, кроме пней, — их все вырубили для дров за три года. Но она была права — ряд исторических домов по ту сторону реки все еще был прекрасен.

Анна глубоко вдохнула и снова заговорила.

— Когда она отключилась, я перевернула ее, чтоб проверить на наличие оружия, но она лишь сжимала в кулаке свой шелковый шарф. Должно быть, она цеплялась за него на протяжении всего сражения, но когда потеряла сознание, ее пальцы ослабели. Я не должна была обыскивать ее, это работа кого-то другого, но я задумалась о том, что же она так упорно защищала — может быть, яд для самоубийства, — потому потянула шарф из ее ладони...

Она провела рукой по перилам ограждения, словно переносясь мыслями в тот день.

— Ее рука была вся в чернилах. На шарфе идеальным отпечатком красовался справочный номер из архива ратуши Ормэ. Она записала номер на ладони и попыталась стереть его о шарф, когда ее схватили.

— Я плюнула на шарф — словно презирая ее, понимаешь? — и скомкала его, прижимая обратно к ее ладони. Потерла влажным шелком по ее коже, чтобы растереть цифры, и сжала ее безвольные пальцы вокруг него, так что никто и никогда не интересовался куском ткани в чернилах, не спрашивал ее о нем. А поскольку она занималась подделкой талонов на питание как раз перед тем, как ее поймали под предлогом поездки к какой-то выдуманной престарелой бабке, никого не удивило, что ее руки измазаны чернилами.

У наших ног приземлилась стайка полных надежды голубей. Я всегда поражалась тому, как они вспархивают и приземляются — никогда не прыгая и не сбиваясь, а ведь никто их этому не учил, они делали это инстинктивно. Летающие крысы, однако как красиво они приземлялись.

— Как ты узнала, для чего ей нужен был номер? — спросила я наконец.

— Она мне сказала, — ответила Анна.

— Нет.

— Она мне сказала. В конце, когда закончила. Она писала чепуху. Я отобрала ручку, чтоб она прекратила, и она отпустила ее, не сопротивляясь. Она устала. Мы ее измотали. Она взглянула на меня полными надежды глазами — больше не было оправданий, не было отсрочек. Все приказы Фербера держались в тайне, но мы обе знали, что он приказал фон Линдену. Куда ее должны были сослать.

Она ударила тыльной стороной ладони по перилам для пущего драматизма и взяла сигарету, словно та была ручкой.

— На своей ладони я написала: 72 К4 ШдБ.

Она затянулась сигаретой-ручкой, дабы успокоиться.

— Она была единственной, кто мог это увидеть. До того, как высохли чернила, я сомкнула пальцы и размазала цифры. Подобрала написанные ею страницы и перемешала их.

— «Это мое», — сказала она. Я знаю, что она не говорила о стопке бумаг и карточек, которые я складывала. Она говорила о справочном номере из архива, который я написала на руке.

— «Какая тебе с этого польза?» — спросила я. А она ответила: «Никакой. Больше никакой. Но если бы я могла...»

— «Что бы ты с ним сделала?» — тихо задала я вопрос. — «Что я могу с этим сделать?»

Она закатила глаза, словно загнанная в угол крыса. «Взорвать к чертям это место. Оно этого достойно».

Я прижала стопку ее бумаг к груди. Ее инструкции. Она глядела на меня с таким вызовом в глазах...

«Анна, Ангел Отмщения», — сказала она и рассмеялась. Она рассмеялась. А затем сказала: «Что ж, теперь это твоя ноша».

Анна выбросила окурок в Пуату и закурила снова.

— Тебе нужно идти домой, Кете, — вдруг сказала она. — Эта англичанка, продающая мотоциклы евреям, эта Мэдди Бродэтт тебя до добра не доведет. Тебе нужно возвращаться домой в Эльзас завтра, если это возможно, и позволить ступить в игру Мэдди.

Убрать Кете со сцены еще до того, как случилось непоправимое, — решение имеющее смысл. Это будет безопасно для семьи Тибо. Но мысль о том, что придется снова скрываться, мне ненавистна. Завтра ночью я вернусь на чердак амбара, а там сейчас еще холоднее, чем было в октябре.

— А как же ты? — спросила я.

— Я вернусь в Берлин. Запросила перевод несколько недель назад, когда мы только начали допрашивать ее и того никчемного французского ребенка. Господи. — Она вздрогнула, яростно затягиваясь сигаретой. — Какое же дерьмовое задание мне досталось. Равенсбрюк и Ормэ. По крайней мере, когда я изготавливала препараты для Нацвайлера, я не видела, как они их применяют. Так или иначе, я здесь только до Рождества.

— Тебе здесь будет безопаснее. Мы бомбили Берлин, — сказала я. — И будем бомбить еще недели две.

— Ja, знаю, — ответила она. — Мы тоже слушаем БиБиСи. Берлинский Блитц. Что ж, наверное, мы это заслужили.

— На самом деле, не думаю, что этого вообще хоть кто-нибудь заслуживает.

Вдруг она обернулась и одарила меня тяжелым взглядом своих бледных, стеклянно-зеленых глаз.

— За исключением Замка Палачей, верно?

— А ты как думаешь? — огрызнулась я. Она пожала плечами и повернулась в сторону Площади Ласточек. Ее время было на исходе.

Вы знаете, она мне кое-кого напомнила. И это форменное безумие. Она напомнила мне Еву Зайлер.

Не совсем Джули, не в ее обычном состоянии, но Джули, когда та сердилась. Вспомнилось, как она рассказывала мне о своем ложном допросе во время тренировок в УСО, нарушив Закон о государственной тайне, — это единственный на моей памяти раз, когда она курила так же неистово, как Энгель, и ругалась, словно сапожник. «И через шесть часов я поняла, что больше не могу это терпеть, но я была бы не я, если бы просто выдала им свое имя. Поэтому я притворилась, будто шлепнулась в обморок и они, запаниковав, кинулись за доктором. Тупицы.»

На обратном пути мы с Энгель почти не разговаривали. Она предложила мне очередную сигарету, но я засомневалась.

— Ты никогда ничего не давала Джули.

— Ничего не давала Джули! — Энгель удивленно рассмеялась. — Я, черт возьми, выложила ей половину своего жалованья сигаретами, этой маленькой шотландской дикарке! Она почти обанкротила меня. Прокурила все пять лет твоей карьеры пилота!

— Она никогда не упоминала об этом! Даже не намекала! Ни разу!

— А что бы с ней случилось, — холодно заметила Энгель, — запиши она это? Что бы случилось со мной?

Она протянула предложенную сигарету. Я взяла ее. Какое-то время мы шли молча — две подружки, курящие вместе. Да-да, все верно, мисс.

— Как ты достала историю Джули? — вдруг спросила я.

— Управляющая домом фон Линдена дала ее мне. Бумаги лежали у него на столе, и, пока его не было, она сбросила их в сумку с постельным бельем на стирку. Сказала ему, что использовала их для растопки камина в кухне, — они ведь выглядели как стопка мусора, все эти чертовы бланки рецептов и изношенные формы.

— И он поверил? — удивилась я. Она пожала плечами.

— У него не было выбора. Она расплатится за это — для ее родных ограничат запасы молока и яиц, а для всей семьи установят комендантский час в собственном доме, поэтому они не смогут засиживаться по вечерам, ведь отбой будет сразу после ужина. Ей придется убираться после ужина утром, перед тем, как она подаст завтрак гостям. А всех детей выпорют.

— Ох, НЕТ! — вырвалось у меня.

— Им не сильно достанется. Но детей могут забрать. А женщину отправить в тюрьму. Но фон Линден питает слабость к детям.

Я оставила свой велосипед на улице, ведущей на площадь. Как только я взялась за руль, Анна накрыла мои руки своими. Она приложила что-то тяжелое, холодное и тонкое.

Ключ.

— Они попросили меня принести хоть какое-то мыло, чтобы вымыть ее перед интервью, — сказала Анна. — Хорошо пахнущее. Я привезла одно из Америки, знаешь как бывает, когда бережешь какую-то вещь для особого случая, и мне удалось снять слепок ключа от служебной двери с его помощью. Этот — новый. Думаю, теперь у тебя есть все, что нужно.

Я отчаянно сжала ее руку.

— Danke, Анна.

— Береги себя, Кете.

В тот же момент — словно, произнеся его имя, она вызвала его из ниоткуда — из-за угла вышел Амадей фон Линден собственной персоной, направляясь к Площади Ласточек.

— Guten Tag, Fräulein Engel, — радушно произнес он, а она выронила сигарету и раздавила ее ногой, выпрямилась и поспешно поправила воротник пальто. Я тоже выбросила сигарету — казалось, это правильно. Она что-то сказала ему обо мне — быстро схватила меня за руку, будто мы были давними приятельницами — было слышно, как она навала ему имя Кете и Тибо. Вероятно, представляла меня. Он протянул руку.

Около пяти секунд я стояла будто вкопанная.

— Гауптштурмфюрер фон Линден, — серьезно сказала Анна.

Я положила ключ в карман пальто, рядом со схемами из архива и моим поддельным удостоверением личности.

— Гауптштурмфюрер фон Линден, — повторила я и пожала его руку, улыбаясь как полудурок.

У меня никогда не было «заклятого врага». Я даже никогда не понимала, что это значит, нечто неведомое из Шерлока Холмса и Шекспира. Как может вся моя жизнь, все мое существование вплоть до этого момента быть противопоставлено одному мужчине в смертельном бою?

Он стоял, глядя сквозь меня, погруженный в собственные проблемы. Ему бы никогда не пришло в голову, что я могу выдать ему секретные координаты аэродрома Лунной Эскадрильи, или назвать имена дюжины членов Сопротивления в его собственном городе, или что я планирую взорвать к чертям всю администрацию через пять дней. Ему бы никогда не пришло в голову, что я была его врагом во всех возможных смыслах этого слова, его оппонентом, всем тем, с чем он боролся, что я была британкой и еврейкой, что в ВВТ я, женщина, делала мужскую работу и получала мужскую зарплату, что моя работа заключалась в том, чтобы переправлять самолеты, которые разрушат его режим. Ему бы никогда не пришло в голову, что я знала о том, что он сидел и смотрел, делая заметки, пока моя лучшая подруга была прикована к стулу в одном драном белье, с ожогами на руках и горле, что я знала — это его поручение, что я знала — несмотря на его собственные опасения, он трусливо следовал приказам и отправил ее в экспериментальную лабораторию, словно крысу, пока у нее не остановится сердце — ему никогда бы не пришло в голову, что он сейчас он смотрит на своего хозяина, на единственного человека во всем мире, который держит его судьбу меж своих ладоней — на меня, в латанных обносках, с неопрятной прической и идиотской улыбкой — и что моя ненависть к нему чиста, черна и неумолима. И что я не верю в Бога, но если бы верила, если бы я верила, то лишь в Моисея, яростного и взыскательного, МСТИТЕЛЬНОГО, и

—

Абсолютно не важно, жаль мне его или нет. Это была работа Джули, а теперь моя.

Он сказал мне что-то вежливое. Выражение лица у него при этом оставалось нейтральным. Я взглянула на Анну, которая кивнула мне.

— Ja, mein Hauptsturmführer, — сказала я сквозь зубы. Анна больно пнула меня по лодыжке и бросилась оправдываться от моего имени. Я сунула руку в карман и почувствовала хруст семидесятилетней бумаги, а новый ключ оттягивал тяжелую шерсть.

Они кивнули мне и ушли. Бедная Анна.

Она мне очень нравилась.

Кете уехала в Эльзас, а я снова ждала полнолуние — все вернулось на круги своя, к тому же у нас было подтверждение, что на субботу запланирован бомбардировщик — вне зависимости от успеха операции Верити, они отправят за мной Лизандер, на то поле, что я нашла, в воскресенье или понедельник — погода позволяла, осталось лишь забрать Розали. Уснуть невозможно, а если все-таки выходит, то всю ночь меня мучают кошмары о горящих самолетах с неисправными дросселями, о Джули с перерезанным ножом Этьена горлом... Если я просыпаюсь с криками ужаса трижды за ночь, нет смысла прятаться. Я полечу одна.

Сжечь сжечь сжечь сжечь...

Обезглавьте меня, или повесьте — я никогда не буду бояться — Я СОЖГУ АУКИНДОН прежде чем жизнь покинет меня

Ормэ все еще полыхает в моей голове. Но я в Англии. Снова в Англии. Понимаете, возможно, меня отдадут под трибунал. Возможно, меня будут судить за убийство и повесят. Но я чувствую лишь облегчение — облегчение — будто все эти два месяца находилась под водой и дышала через соломинку, а сейчас снова могу вдохнуть полной грудью. Сделать большой, сладкий глоток холодного, влажного декабрьского воздуха, вдыхая запахи бензина, угольного дыма и свободы.

Но ирония в том, что я не свободна. Я под домашним арестом в Коттедже Лунной Эскадрильи. Заперта в своей комнате, именно той, что я делила с Джули, а под окнами выставлена стража. Но мне все равно — это свобода. Если они повесят меня, то сделают это чисто, быстро сломав мне шею, а это я заслужила. Они не заставят меня никого предать. Не заставят смотреть, как вешают кого-то другого. Они не испепелят мое тело и не превратят его в мыло. Они убедятся, что дедуля знает, что произошло.

Чертова Офицер Разведки Джули отправили допросить меня. Я верю, что у него получится это сделать без раскаленного железа, ледяной воды и булавок. Возможно, ему понадобится чашка чая. Я в ужасе от своего допроса по ряду причин, но я не боюсь его.

Поверить не могу, в какой безопасности чувствую себя здесь. Не имеет значения, что я узница. Все равно в безопасности.

Отчет об инциденте №2

Успешный саботаж и уничтожение штаб-квартиры Гестапо в здании Шато де Бордо, Ормэ, Франция, 11 декабря 1943

Мои отчеты — полная чушь. Я знаю, что Союзные Силы планируют вторжение в оккупированную Европу с танками, самолетами и планерами, полными подразделений специального назначения, но когда я думаю об освобождении Франции, мне представляется армия мстителей на велосипедах. Ведь именно так мы попали в Ормэ субботней ночью, все с разных сторон, все с корзинами, забитыми самодельными бомбами. Сирены не взвыли бы до наступления комендантского часа, и мы все чертовски нервничали в укрытиях — бьюсь об заклад, за каждым газетным киоском Ормэ был припрятан велосипед со взрывчаткой — я лично пролежала не меньше двух часов под грузовиком с одним из приятелей Митрайет. Спасибо господу богу за ботинки Джейми.

Мы должны были взорвать задние ворота — немного рискованно, однако поблизости никого не было из-за воздушного налета и у нас был ключ, чтобы выйти. Больше всего я боялась столкнуться с отпущенными с привязи собаками. Бедные старые псы, они же ни в чем не виноваты. Но мне не нужно было волноваться — Митрайет была беспощадна.

Кажется, нужно писать объективные подробности. Но больше не о чем докладывать. Мы были быстры и эффективны, четко знали, куда идти, — мы действовали группками по два или три человека, и у каждой такой группы была своя территория и свое предназначение — пристрелить собак, открыть двери, разогнать заключенных, установить взрывчатку. Взорвать все к чертям. Должна заметить — мы справились за полчаса. Точно не дольше сорока пяти минут — было не так много заключенных, которых пришлось освобождать, ведь технически тюрьма состояла из семнадцати узников. И ни одной женщины. Но...

Я умышленно сделала так, что мы с напарником направились в камеру Джули, освобождать кого бы там ни было. Я даже не думала о том, на что это будет похоже — пройти через комнату для допросов...

К счастью, там никого не было, но, ох, я едва могла думать об этом. Как же там воняло. От одного воспоминания начинает тошнить. Мы вошли внутрь, и запах ударил в нос, какое-то время я могла лишь хватать ртом воздух и сдерживать рвотные позывы, а парнишка-француз, пошатнувшись, ухватился за меня дабы не упасть. Конечно же, мы работали при свете фонариков, поэтому видели не многое — неясные очертания ведомственной мебели, стальные стулья и столы и несколько шкафов, ничего очевидно зловещего, но, черт, это была самая адская вонь, которой я дышала за всю свою жизнь, — словно испражнения, аммиак и протухшее мясо вместе взятые, с примесью запаха жженых волос и рвоты — но нет, вонь стояла невообразимая, и я не горю желанием писать о ней. Только сейчас я подумала о том, что Джули приходилось жить там на протяжении восьми недель — не удивительно, что они помыли ее перед встречей с Пенн — но так или иначе, мы не могли думать ни о чем, кроме как выбраться оттуда поскорее, не задохнувшись. Прижав пальто к носам, мы принялись взламывать дверь в камеру Джули, в итоге вытащив ее сбитого с толку обитателя через ту вонючую комнату в коридор.

Спасенный нами человек ни слова не понимал по-французски. Оказалось, что он с Ямайки — наводчик из КВС, сбитый на прошлой неделе — быть может, они надеялись выведать у него план вторжения Союзных Сил? Он был в хорошей форме, они еще не успели пытать его, и несмотря на то, что едва ли ел на этой неделе, он смог нести парня со сломанными ногами...

Этот милый ямаец сейчас тут. Тут — это не в Коттедже, конечно же, думаю, его отправили на родной аэродром, тут — это в Англии, он вернулся вместе со мной. И прятался со мной в сарае Тибо. Он родом из Кингстона, и у него есть три дочери. Он шел за мной по ступеням этого ужасающего, разрушенного отеля, неся на спине тихого страдающего мальчика со сломанными ногами — в одной руке у меня был фонарик, а во второй — Кольт Пола, потому приходилось ориентироваться по памяти.

Мы встретились во дворе, где находилась гильотина, чтобы подсчитать людей. Последний включал генератор — мы прикрепили к нему таймер. На все про все у нас оставалось двадцать минут. Над головой все еще кружили несколько Ланкастеров, разрезая воздух лучами прожекторов, а тишина ночи была нарушена воем и выстрелами — множество зениток, управляемых местными парнями с целью усилить оккупационную армию, стреляли по союзным самолетам, но сердца наводчиков были с нами. За двадцать минут нужно было выбраться с Площади Ласточек и около часа пришлось переждать в укрытии, пока все затихло.

Нужно было найти кого-то поблизости, чтобы оставить там покалеченного ребенка — Митрайет это удалось — а остальные смылись, кто на велосипедах, кто на своих двух. Я и мой ямайский наводчик пошли извилистым маршрутом через сады, чтобы миновать пропускной пункт на дороге. Мы были за пределами Ормэ, он крутил педали велосипеда, а я стояла на раме позади него, поскольку он был гораздо тяжелее меня, когда раздался взрыв.

Мы упали от толчка. Не почувствовали его — просто рухнули от беззвучной волны. Несколько минут я сидела на дороге и маниакально смеялась, освещенная полной луной и пылающим в городе огнем, а мой спасенный наводчик аккуратно заставил меня взобраться на велосипед и снова погнал вперед, оставляя Ормэ позади.

— Куда, мисс Киттихок?

— На развилке налево. Зови меня просто Киттихок.

— Это твое имя?

— Нет.

— Ох, — сказал он. — Значит, ты не француженка.

— Нет, я англичанка.

— И что же ты делаешь во Франции, Киттихок?

— То же, что и ты — я сбитый летчик.

— Шутишь?

— Нет. Я — второй пилот Вспомогательного Воздушного Транспорта. Бьюсь об заклад, никто тебе не поверит, если ты скажешь, что ты наводчик Королевских Воздушных Сил.

— А ты права, — с чувством ответил он. — Этот мир принадлежит белым.

Я крепче ухватилась за него, понадеявшись, что он не такой, как Пол, иначе мне придется пристрелить и его тоже, когда мы застрянем в сарае Тибо вместе.

— Что тебя гложет, Киттихок? — мягко спросил он. — Что заставляет тебя так сильно плакать? Здесь неплохо бы и приземлиться.

Я повисла на нем, хватаясь за плечо и рыдая ему в спину.

— Они держали там мою лучшую подругу — ты сидел в ее камере. Она пробыла там два месяца.

Он молча крутил педали, переваривая информацию. Наконец спросил:

— Она умерла там?

— Нет, — сказала я. — Не там. Но умерла.

Вдруг сквозь его жакет я почувствовала, что он тоже плачет, молчаливо подрагивая в попытках сдержать всхлипы, точно так же, как и я.

— Мой лучший друг тоже мертв, — сказал он тихо. — Он был нашим пилотом. Направил самолет к земле — держал его прямо, так низко, чтоб все остальные могли высадиться после того, как нас подбили.

Ох, только сейчас, только сейчас, написав это, я понимаю, что поступила так же.

Забавно — когда он рассказал мне о своем друге, это показалось мне самой героической вещью в мире, ведь удивительно, насколько кто-то может быть храбрым и самоотверженным. Но я не чувствовала себя героем в тот момент — просто была слишком напугана, чтобы прыгать.

Мы ехали в свете луны и пламени Ормэ за спиной, и ни один из нас не мог прекратить рыдать.

Мы спали спина к спине на крошечном чердаке старого фахверкового сарая две ночи кряду — полторы, если быть точнее — и играли в «Двадцать одно» колодой ужасно непристойных карт, которые я украла из одного из тайников Этьена Тибо. В понедельник, то есть вчера, в последнюю ночь, нас подобрал шофер леди роз и отвез забрать Розали, чтобы мы могли доехать до аэродрома.

Это был третий раз, когда семья Тибо обнимала и целовала меня на прощание — Амели суетилась вокруг, Маман пыталась сделать мне подарок в виде дюжины серебряных ложечек — я просто не могла их принять! А Митрайет со слезами на глазах — я впервые видела у нее такую реакцию на что-то, не связанное с кровью.

На этот раз она не поехала с нами. Надеюсь... Хотелось бы знать, как молиться за них всех. Хотелось бы знать.

—

Розали ждала нас на подъездной дорожке у большого дома на берегу Пуаты. Когда мы туда добрались, было все еще светло, поэтому, дабы не навлекать проблемы на шофера и пока они прятали вторую машину, старушка с белыми, как у Джули, волосами взяла меня за руку, как в тот первый день после случившегося, и безмолвно повела в свой холодный сад.

Внизу, вдоль реки, лежали кучи роз, дамасских роз, цветущих по осени. Она срезала каждый бутон и сложила их там.

— Они разрешили нам похоронить их, — поведала она. — Большинство все еще были там, у моста. Но я была так зла из-за тех бедных девочек, тех двух молодых красавиц, лежащих там, в грязи среди крыс и ворон в течение четырех дней! Это неправильно. Неестественно. Поэтому, когда мы похоронили остальных, мужчины принесли девочек сюда...

Джули похоронили в розовом саду ее двоюродной бабушки, завернув ее тело в бабушкину вуаль первого причастия, осыпав могилу розами сорта Дамаск.

Конечно же, ведь именно так называлась ее миссия — Дамаск.

Я до сих пор не знаю имени ее двоюродной бабушки. Как так получилось? Я знаю, что для нее это было слегка неожиданно, и поняла это лишь спустя время — когда она сказала мне, что обернула ее тело в вуаль с причастия ее и ее сестры, я вспомнила, что бабушка Джули была родом из Ормэ, а слова, сказанные мне о том, что мы разделим это тяжелое бремя, расставили все на свои места, и я поняла, кем она являлась.

Но я не сказала ей — у меня не хватило духа. Кажется, она не поняла, что то была Джули — конечно же, Катарина Хабихт скрыла свою настоящую личность, дабы никого не компрометировать. Думаю, мне все-таки стоило что-то сказать. Но я не смогла.

А сейчас я снова рыдаю.

—

Слышала, как за мной подъехала машина, но хочу закончить рассказ о том, как мы выбрались из Франции — хотя это тоже заставляет меня плакать.

Я рыдала, даже слушая сообщение по радио, извещающее о том, что они заберут меня ночью: «Спустя какое-то время все дети говорят правду» — по-французски это звучало как «Assez bientôt, tousles enfants disent la vérité». Уверена, они умышленно применили слово «vérité», но не думала, что это заставит меня вспоминать последнюю страницу, написанную Джули — Я должна говорить правду, снова и снова.

Сейчас вся эта рутина кажется такой привычной, словно повторяющийся сон. Темное поле, вспышки огней, крылья Лизандера на фоне луны. Только с каждым разом становилось все холоднее. В этот раз не было грязи, несмотря на дождь на прошлой неделе — вся земля замерзла. Благополучно приземлившемуся самолету даже не пришлось наматывать круги — мне нравится думать, что это из-за моего отличного выбора поля — людей и груз подняли на борт за пятнадцать минут. Именно так, как и должно было быть.

Мой ямайский наводчик уже взобрался внутрь, а я едва успела положить руку на перила трапа, чтобы последовать за ним, как раздался крик пилота:

— О, КИТТИХОК! ТЫ ВЫВЕЗЕШЬ НАС ИЗ ЭТОЙ ДЫРЫ?

Кто как не Джейми Бифорт-Стюарт... просто... кто как не он?

— Ну же, поменяйся со мной местами, — голосил он. — Ты притащила себя сюда, ты и повезешь себя домой.

Поверить не могу, что он это предложил, и поверить не могу, что я приняла его предложение — все это было так неправильно. По крайней мере, я должна была пройти повторное тестирование после аварийной посадки.

— Но ты же не хотел, чтобы я летела! — истерила я.

— Я беспокоился о том, что ты во Франции, а не о твоем полете! Скверно, когда одна из вас уходит, но хуже потерять ОБЕИХ! Да и если нас подстрелят, ты справишься с аварийной посадкой лучше, чем я...

— ТРИБУНАЛ, они отдадут под трибунал нас двоих...

— Что за БРЕД, ты же ГРАЖДАНСКАЯ! Трибунал тебе не грозит с тех пор, как ты ушла из ЖВВС в 1941. Худшее, что может случиться, — тебя уволят из ВВТ, а они так или иначе это сделают, если захотят. НУ ЖЕ!

Двигатель работал вхолостую. Он стоял на тормозах, и нам хватило места, чтобы поменяться, когда он прыгнул на край кабины пилота — не пришлось даже регулировать сиденье, поскольку мы были одного роста. Он отдал мне свой шлем.

Я больше не могла это выносить. Сказала ему.

— Это я убила ее. Застрелила.

— Что?

— Это я. Я убила Джули.

На какое-то время ничто в этом мире больше не имело значения, да и не могло иметь. Была лишь я на сидении пилота в этом Лизандере, и Джейми, сидевший на краю кабины пилота, положив руку на сдвижной фонарь, а вокруг ни звука, кроме холостого рева двигателя, ни света, кроме трех маленьких огоньков взлетно-посадочной полосы и луны, отбрасывающих блики на циферблаты. Наконец Джейми задал короткий вопрос.

— Ты имеешь в виду?..

— Да. Она попросила меня... я не могла... не могла ее подвести.

После еще одной затянувшейся паузы Джейми резко сказал:

— Даже не думай начинать рыдать, Киттихок! Трибунал или нет, но тебе придется сейчас повести этот самолет, потому что я больше себе не доверяю, не после такого признания.

Он умудрился отвернуться, вылезти из кабины и скользнуть со стойки крыла к трапу позади. Я наблюдала за тем, как он взобрался в заднюю кабину, и спустя мгновение услышала, как он представляется моему ямайскому другу.

УПРАВЛЯЙ САМОЛЕТОМ, МЭДДИ

Я закрыла сдвижной фонарь и приступила к знакомой подготовке к полету.

Как только я запустила двигатель, на моем плече оказалась рука.

Вот так просто, не сказав ни слова. Он просто просунул руку через перегородку, так же, как делала она, и сжал мое плечо своими сильными пальцами.

И не отпускал всю дорогу домой, даже когда читал карту и давал мне указания.

В конце концов, теперь я летела не одна.

У меня заканчивается бумага. Блокнот Этьена почти исписан. И у меня есть идея, что со всем этим делать.

Помня об этом, я не стану писать здесь имя Чертового Офицера Разведки. Джули не говорила, что он представился с помощью номера во время ее допроса? Но сегодня он наконец назвался. И все же странно писать об этом, не используя имени. Джон Баллиол, возможно, это хорошее ироническое имя, ведь жалкий шотландский король Уильям Уоллес потерял свою жизненную опору. Сэр Джон Баллиол. У меня получается все лучше и лучше. Наверное, после всего произошедшего можно присоединиться к Управлению Специальными Операциями.

Ох, девочка Мэдди, НИ ЗА ЧТО. Мой допрос с Сэром Джоном Баллиолом должен был проходить в зале для допросов — думаю, инструктажи, как и допросы, проходили там же, но все называют ее именно так. Он должен был проходить там, но нет, поскольку там было занято. Сержант Сильви отвел меня. Я знаю, Сильви ко мне мягок, всегда был, и думаю, он горюет по Джули, но он был как скала, формально сопровождая меня на допрос — странновато, не правда ли? Ему не по душе было это делать. Как и запирать меня. Он спорил из-за этого с командиром эскадрильи. Но все это неважно — в конце концов, происходящее регулируется протоколом, и суть дела в том, что я не должна была лететь во Францию.

Поэтому я под стражей направилась в зал для допросов, а войдя туда, вдруг позорно осознала, что значит быть оборванкой, — как эвакуированные из Глазго ребятишки! — все еще одетая в брюки жены французского фотографа, потрепанный жакет Этьена Тибо и ботинки Джейми, в ту же одежду, которую носила на прошлой неделе, да и вообще последние два месяца и, так уж сложилось, ту же одежду, которая была на мне в тот день, когда я взорвала к чертям центр Ормэ. Никаких женских хитростей, которые помогли бы мне, — я вошла в комнату, отделанную выбеленным камнем, с колотящимся, словно двигатель, о ребра сердцем. Комната ничуть не изменилась с моего первого сюда визита почти два года назад — два жестких стула, придвинутых вплотную к электрическому камину, милый чайничек с чаем на столе. Здесь не пахло, как в комнате для допросов в Ормэ, но не думать об этом было невозможно.

— Боюсь, это займет немного времени, — извиняясь, протянул мне руку Баллиол. — Надеюсь, вам удалось немного поспать.

На нем не было очков. Должно быть, именно это меня и насторожило — он выглядел как любой другой человек. И то, как он протянул мне руку. В мгновение ока я снова оказалась в Ормэ, на мощеной улице с новым ключом и старыми схемами в кармане и сердцем, полным ненависти, — и пожала ему руку, ответив сквозь зубы:

— Ja, мой Гауптштурмфюрер.

Он выглядел потрясенным, и, бьюсь об заклад, я покраснела подобно помидору. ОХ, МЭДДИ, ПРЕКРАСНОЕ НАЧАЛО.

— Простите... извините! — выдохнула я. — Je suis désolée... — Удивительно, я все еще пытаюсь говорить с людьми по-французски.

— Еще не до конца оправились от окопов, да? — мягко заметил он. Легким прикосновением к моей спине он направил меня к стульям. — Чаю, Сильви, — указал он, и Сержант Сильви тихо выполнил его поручение и ретировался.

Очки Баллиола лежали на столе. Он надел их и примостился на краю стола, держа чашку с блюдцем до того твердой хваткой, что мне пришлось опустить свою чашку на пол — я не могла держать дребезжащий китайский фарфор на коленях, в то время как он пригвоздил меня взглядом к стулу. Боже, он нравился Джули. Не могу понять чем. Меня он пугает до смерти.

— Чего вы боитесь, Мэдди? — тихо спросил он. Никакой чепухи в духе «летный офицер Бифорт-Стюарт».

Я не собираюсь повторять это. Больше некому говорить об этом. В последний раз это было...

— Я убила Джули. То есть, Верити. Я застрелила ее вот этими самыми руками. — Он со стуком поставил чашку на стол и уставился на меня.

— Прошу прощения?

— Боюсь быть осужденной за убийство. — Я отвернулась от него, уставившись на сток в полу. Именно здесь немецкий шпион пытался задушить Еву Зайлер. Я вздрогнула, в самом деле вздрогнула, когда поняла это. Никогда в жизни я не видела таких ужасных синяков, ни до этого, ни после. Джули пытали в этой комнате.

Когда я снова посмотрела на Баллиола, он все еще стоял, прислонившись к столу, плечи его были опущены, очки задвинуты на голову, а пальцами он сжимал нос так, будто у него случился приступ мигрени.

— Боюсь, что меня повесят, — жалко добавила я.

— Ну и дела, девочка, — вырвалось у него, и он нацепил очки на глаза. — Вы должны рассказать мне, что произошло. Признаюсь, вы меня напугали, но так как парика судьи на мне сейчас нет, то приступим.

— Они перевозили ее в автобусе, ее и других узников, в один из концентрационных лагерей, и мы попытались остановить их...

Он жалобно прервал:

— Убийство было запланировано? Вернись немного назад. — Он смерил меня мрачным взглядом. — Ох, прости. Не совсем удачное слово. Ты ведь не говорила, что это было убийство, так? Ты беспокоишься только о том, что другим оно могло показаться таковым... Быть может, ошибка, или несчастный случай. Давай же, дитя. Начни с самого начала, с того момента, как ты приземлилась во Франции.

Я все ему рассказала — ну, почти все. Я умолчала лишь об одном — о большой стопке бумаг в моей летной сумке — обо всем, что написала Джули, обо всем, что написала я, обо всех ее набросках на канцелярской бумаге и нотных листах, и о моих Записках Пилота и тетради Этьена — я не сказала ему, что существовали записи всего.

Поражаюсь тому, каким искусным лжецом я стала. Или не лжецом, ведь я ему не врала. История, которую я ему поведала, — словно свитер с дырками, сшитыми хлипкими нитками, которые легко можно распутать, если потянуть за одну из них. Рассказ походит на штопанье — там стежок, тут поддеть, здесь увильнуть. Между Пенн и Энгель вертелось достаточно информации, о которой не следовало упоминать, как и о том, что у меня в спальне были спрятаны письменные признания Джули. Потому что я не допущу, чтобы они оказались у какого-то там клерка в Лондоне. Они мои.

Что до моих собственных заметок — что ж, они нужны были мне, чтобы надлежащим образом составить отчет для Комитета по несчастным случаям.

Рассказ занял много времени. Сержант Сильви принес нам еще один чайничек чаю, а потом еще один. Под конец Баллиол тихо уверил меня:

— Тебя не повесят.

— Но я же ответственна.

— Не более чем я. — Он отвернулся. — Измучить, а потом отправить, дабы ее использовали в качестве лабораторной крысы, господи-боже. Такую милую, умную девочку. Я сломлен. Нет, тебя не повесят.

Он судорожно вздохнул.

— Убита во время боевых действий — так нам сказали изначально, и таков вердикт имеет место быть, — твердо сказал он. — Ее убили во время боевых действий, а учитывая количество людей, погибших той ночью от пуль, не думаю, что нам нужно вдаваться в подробности о том, кем эта пуля была выпущена. Твой рассказ останется в этих стенах. Ты ведь никому не рассказывала что случилось?

— Только ее брату, — сказала я. — Да и комната прослушивается. Людям слышно, что здесь происходит, через заслонки на кухню. Это давно известно.

Задумчиво глядя на меня, он покачал головой.

— Есть что-то, чего ты не знаешь о нас, Киттихок? Мы будем хранить твои секреты, а ты — наши. Беспечные разговоры стоят жизней.

Во Франции так и было. Хотя это не так забавно, как кажется.

— Послушай, Мэдди, давай прервемся на полчаса — боюсь, есть уйма ужасных подробностей, которые я должен выпытать у тебя и которых мы еще не коснулись, а мне кажется, будто я теряю хладнокровие.

Он достал пестрый шелковый платок и, снова отвернувшись, утер нос. Затем жестом приказал мне подняться.

— К тому же, думаю, тебе нужно вздремнуть.

Так говорила обо мне Джули — меня научили подчиняться приказам начальства. Я вернулась в комнату и крепко уснула за двадцать минут, а снилось мне, как Джули учила меня фокстроту на кухне Замка Крейг. Конечно, она учила меня фокстроту, вот только не на кухне Замка Крейг, а на очередных танцах в Майдсенде, но сон был до того реален, что, проснувшись, я не сразу поняла, где нахожусь. И тогда меня снова накрыло волной опустошения.

За исключением того, что вместо «Последний раз, когда я видел Париж» в голове крутилась «Немного помечтай обо мне» — песня, под которую мы танцевали в Майдсенде. Я совсем не возражала, ведь «Последний раз, когда я видел Париж» уже надоела. Если я еще раз услышу эту песню, то начну выть.

Поэтому на очередном сеансе с Баллиолом, который был более техничный, мне приходилось вспоминать имена, имена и числа, которые я знать не знала — позывные каждого из членов Сопротивления, которым меня представляли, Баллиол сравнивал их с записями в маленьком блокноте из телячьей кожи, — а также места расположения любого оружия, припасов или тайников, которые я знала. Был момент, когда я, упершись локтями в колени, дергала себя за волосы до боли в голове, пытаясь вспомнить координаты сарая Тибо и гаража женщины с розами. Меня осенило, что я сижу тут, вырывая себе волосы, уже двадцать минут, и вдруг я пришла в бешенство.

Я рывком подняла голову и яростно спросила:

— Почему? Почему вы пытаетесь выудить координаты из моей головы? Я могу их придумывать так же, как Джули придумывала шифры! Дайте мне карту, и я все вам покажу, но не заставляйте меня говорить! Что вам на самом деле нужно, чертов УБЛЮДОК?

Он около минуты молчал.

— Меня попросили немного проверить тебя, — признался он наконец. — Надавить на тебя, посмотреть, как ты отреагируешь. На самом деле, я не совсем знаю, что с тобой делать. Министерство авиации хочет лишить тебя лицензии, а Управление Специальными Операциями просит представить тебя к Медали Георга. Они хотели бы, чтобы ты осталась с ними.

ДА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. Но, но... Мой успех в качестве неофициального агента УСО перечеркнет мой полет в качестве неофициального пилота КВС. Мне не дадут медаль, что очень хорошо, ведь я ее не заслужила, но я не потеряю свою лицензию — то есть, вы можете вспомнить, что фактически я уже ее потеряла, но они ее восстановят. Меня не лишат полетов. Не лишат работы. Ох, вот это действительно стоящая причина для рыданий, для слез облегчения. Они позволят мне снова летать. Мне придется иметь дело с Комитетом по несчастным случаям, но лишь только по поводу фактической аварии — как если бы я была одной из членов Лунной эскадрильи и угробила собственный самолет. Меня не будут судить ни за что другое.

А Вспомогательный Воздушный Транспорт отправит самолеты во Францию, присоединится к вторжению. Не сейчас — весной. Я вернусь. Я знаю, я вернусь.

Я устала. Если не считать мою дрему и те пару часов после приземления, я не спала с воскресной ночи, а сегодня уже четверг. Еще один момент перед сном...

Баллиол дал мне копию сообщения от радиста Дамаска, которое они только что получили и расшифровали.

ДОКЛАД О БОМБАРДИРОВКЕ НАД ОРМЭ В НОЧЬ С СУБ 11 ДЕК НА ВОСКР 12 ДЕК УСПЕШНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ШТАБ КВАРТИРЫ ГЕСТАПО НИКТО НЕ АРЕСТОВАН ВСЕ ХОРОШО СООБЩЕНИЕ ДЛЯ КИТТИХОК ОТЕЦ ИЗОЛЬДЫ НАЙДЕН ЗАСТРЕЛЕНЫМ В ГОЛОВУ ВЕРОЯТНО САМОУБИЙСТВО

— Кто такой отец Изольды? — спросил Баллиол, отдавая мне лист бумаги.

— Офицер Гестапо, который... который допрашивал Верити. — И вынес ей приговор.

— Самоубийство... — тихо сказал Баллиол. — Еще один несчастный мужчина.

— Еще одна несчастная девочка, — поправила я.

Эта рябь на пруду — он никогда не стоит на месте. Все те жизни, на столь краткое время пересекшиеся с моей собственной, — я даже не знаю настоящего имени большинства из них, как двоюродной бабушки Джули или водителя Розали. А о некоторых из них я не знаю ничего, кроме имени, как в случае с Бенджамином Зильбербергом, еврейским доктором, и Эстер Леви, на чьих нотах для флейты писала Джули. Кого-то из них я знала недолго и они мне нравились, и больше я никогда их не увижу, например, сына викария, который управлял Спитфайром, Анну Энгель и ямайского наводчика.

А еще есть Изольда фон Линден, в школе в Швейцарии, которая еще даже не знает, что ее отец покончил с собой.

—

Изольда моя, ты в царстве солнца! Ты всё ещё в дневном мерцанье!

А у меня все еще есть спичечный коробок, который ее отец дал Амели.

—

Я приняла ванну и одолжила пижаму у водителя скорой помощи, который никогда ничего не говорил. Бог знает, что он обо мне думает. Я больше не нахожусь под стражей. Завтра кто-то отвезет меня в Манчестер. А сегодня... сегодня я еще одну ночь проведу в этой комнате, в этой кровати, где восемь месяцев назад Джули в слезах уснула в моих объятиях.

Я сохраню ее серый шелковый шарф. Но хочу, чтобы Джейми забрал эту тетрадь, мои Записки Пилота и признание Джули и отдал их Эсме Бифорт-Стюарт, потому что мама Джули заслуживает знать правду. Если она захочет ее знать, а она имеет на это право. Знать Абсолютно Каждую Деталь.

Я снова в Англии. Могу вернуться к работе. Не хватит никаких слов на свете, чтобы передать, насколько я потрясена и благодарна за то, что мне разрешили оставить лицензию.

Но часть меня похоронена, завернутая в кружева, среди роз на берегу реки во Франции — часть меня сломлена навсегда. Часть меня всегда будет непригодна к полету, беспрестанно набирающая высоту.

Леди Бифорт-Стюарт, Крейг-Касл, Замок Крейг, Абердиншир

26 декабря 1943

Моя дорогая Мэдди, Джейми привез твои «письма» — и твои, и Джули, и я уже их прочла. Они останутся здесь и будут сохранены — Закон об официальных секретах не действует здесь, в доме, который впитывает секреты как губка. Несколько карточек и рецептурных бланков, безусловно, затеряются где-то в двух наших библиотеках и точно останутся незамеченными. Хочу рассказать тебе о том, что сказал мне Джейми, отдавая написанное — «Мэдди поступила правильно». Я говорю то же самое. Пожалуйста, Мэдди, дорогая, приезжай повидаться, как только они тебе позволят. Мальчики обезумели от новостей, но твое присутствие пойдет им на пользу. Возможно, они тоже помогут тебе. Сейчас они — мое единственное утешение, и я страшно занята, пытаясь сделать Рождество «счастливым» для них. Росс и Джок в очередной бомбежке потеряли обоих родителей, поэтому, скорее всего, останутся у меня и по окончанию войны. Я очень хотела бы, чтобы и ты осталась у меня, если позволишь — в моем сердце как лучшая подруга моей дочери. Если ты бросишь нас сейчас, то я потеряю двух дочерей. Пожалуйста, возвращайся. Окно всегда открыто. Безопасного полета. С любовью, твоя Эсме.

P.S. Спасибо за Этерпен. Она удивительна — ни единого слова во всем письме не размазалось. Никто никогда не узнает, сколько слез я пролила, пока писала его. Я серьезно — безопасного полета. И я серьезно — возвращайся.

Заметки

[←1]

Гауптштурмфюрер CC (нем. SS-Hauptsturmführer) — специальное звание в СС. В структуре Общих СС из трёх-четырёх «труппе» (SS-Truppe) составлялся «штурм» (SS-Sturm), который можно по численности приравнять к армейской роте.

[←2]

СС — военизированные формирования Национал-социалистической немецкой рабочей партии. 

[←3]

Гестапо — государственная тайная полиция. Репрессивная организация нацистской Германии, созданная для борьбы с инакомыслящими и противниками гитлеровского режима.

[←4]

Стокпорт — город в графстве Манчестер, Англия, Великобритания.

[←5]

Пеннины — Пеннинские горы (англ. Pennines) — невысокие (не более 900 метров высоты) горы в Великобритании, расположенные в северной Англии.

[←6]

Кинематограф или Синематограф — аппарат для записи и воспроизведения движущегося изображения, созданный братьями Люмьер.

[←7]

Шарфюрер (нем. Scharführer) — звание в СС и СА, которое существовало с 1925 по 1945 год. Соответствовало званию унтерфельдфебель в вермахте.

[←8]

Дроссель (нем. Drossel) — ограничитель, регулятор.

[←9]

Бриоли́н (бриллиантин, брильянтин) — косметическое средство для ухода за волосами, придания им блеска и фиксации причёски. Используется преимущественно мужчинами.

[←10]

Элсмир Порт — город и порт в графстве Чешир Великобритании, входит в состав унитарной единицы Западный Чешир и Честер. Является крупным промышленным центром.

[←11]

«По́весть о двух города́х» (англ. A Tale of Two Cities) — изданный в 1859 году исторический роман Чарльза Диккенса о временах Французской революции.

[←12]

Патриотическая песня народа Шотландии; претендует на звание неофициального гимна Шотландии. 

[←13]

Книга А.Рансома «Ласточки и амазонки» — увлекательный рассказ о подростках, оказавшихся летом на озере в живописном малонаселенной местности, которая силою их воображения превратилась в арену необыкновенных приключений.

[←14]

Питер Кролик (англ. Peter Rabbit) — вымышленный антропоморфный персонаж, появляющийся в ряде сказок английской детской писательницы Беатрис Поттер.

[←15]

Га́йдовское движе́ние (англ. Guiding) — открытое, добровольное, прогрессивное независимое, неполитическое и нерелигиозное движение, объединяющее девочек, девушек и женщин более чем в 145 странах мира. Миссия гайдинга — помочь девочкам развить свой потенциал, чтобы стать активными гражданками мира. Гайдинг — всемирное движение, ставящее своей целью духовное, интеллектуальное, физическое развитие, формирование характера и социальную адаптацию девочек, девушек и женщин.

[←16]

Башня броневая — броневая поворотная конструкция, основным назначением которой является размещение/защита экипажа и встроенного вооружения и оборудования. Может быть как элементом мобильной платформы (боевого корабля, танка, бронеавтомобиля, самоходно-артиллерийской установки), так и частью фортификационного сооружения.

[←17]

Голосовой аналог SOS, международный сигнал о бедствии

[←18]

Игра слов, с английского Queen Bee — королева пчел, то есть предводительница.

[←19]

Бенилю́кс — межправительственная организация, представляющая собой политический, экономический и таможенный союз в Западной Европе, включающий в себя три монархии: Бельгию, Нидерланды и Люксембург.

[←20]

Пьяница — карточная игра.

[←21]

Дэвид Бэлфур — герой книги Роберта Льюиса Стивенсона «Похищенный, или Приключения Дэвида Бэлфура»

[←22]

Лесли Говард — британский кино— и театральный актёр, продюсер и режиссёр. Был популярен в 30-х годах. Лауреат премии Венецианского кинофестиваля. Наиболее известные фильмы с участием Говарда — «Беркли-сквер», «Алый первоцвет», «Пигмалион».

[←23]

Отсылка на выражение, которое впервые употребил английский поэт 18 века У. Купер в книге «The Task» — the cup that cheers, but not inebriates — напиток веселящий, но не пьянящий — в отношении чая; популярный английский фразеологизм.

[←24]

Мата Хари — исполнительница экзотических танцев и куртизанка голландского происхождения, которая известна шпионской деятельностью во время Первой мировой войны.

[←25]

Септицемия — состояние организма, при котором в кровеносном русле циркулируют бактерии.

[←26]

30 фунтов = 14 кг

[←27]

с нем. Я немецкий агент.

[←28]

с нем. Море в том направлении.

[←29]

Фраза с британских постеров времен Второй Мировой войны, пропаганда британского правительства.

[←30]

Библия, Матфея 17:17

[←31]

Земледельческая армия — женская организация времён Второй Мировой Войны.

[←32]

Ким (англ. Kim) — наиболее популярный роман английского писателя Редьярда Киплинга.

[←33]

Джо́зеф Ре́дьярд Ки́плинг — английский писатель, поэт и новеллист

[←34]

«Живая вода» — немецкая сказка, впервые записанная братьями Гримм.

[←35]

(с франц.) Да, еще я говорю по-французски.

[←36]

цитата из произведения Р. Киплинга «Ким»

[←37]

«Мно́го шу́ма из ничего́» (англ. Much Ado About Nothing) — пьеса английского писателя Уильяма Шекспира, одна из наиболее известных комедий автора.

[←38]

«Фунты лиха в Париже и Лондоне» — автобиографическая повесть Джорджа Оруэлла, изданная в 1933 году. Это первое крупное произведение Оруэлла и первое произведение, подписанное этим псевдонимом.

[←39]

BBC (от англ. British Broadcasting Corporation — Британская вещательная корпорация, Би-би-си) — британская общенациональная общественная телерадиовещательная организация.

[←40]

Авро Энсон — британский многоцелевой самолёт. Создан конструктором компании A.V. Roe. Самолёт первый раз поднялся в воздух 24 марта 1935 г. Серийный самолёт, обозначенный как Anson Мк1, взлетел 31 декабря 1935 г.

[←41]

Бензедрин — торговое название препарата на основе амфетамина.

[←42]

Горные хребты в Шотландии.

[←43]

Детский стишок

[←44]

тут. Бессовестный.

[←45]

Транслитерация с французского. Пер. Я в поисках истины.

[←46]

англ. verity – правда, истина; тут – отсылка к позывному главной героини.

[←47]

(франц.) Я — душа истины.

[←48]

Сэр Уильям Уоллес — шотландский рыцарь, один из военачальников в войне за независимость от Англии.

[←49]

Стюарты — династия королей Шотландии.

[←50]

(лат.) удивительно.

[←51]

Лорел и Харди — Стэн Лорел и Оливер Харди — американские киноактёры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино.

[←52]

Стихотворение Роберта Бёрнса. Перевод С. Маршака

[←53]

игра слов на англ. — фамилия поэта созвучна со словом, которое переводится как «сжигать».

[←54]

Горящий Аукиндон — песня из шотландского фольклора.

[←55]

Тэм О'Шентер — поэма шотландского поэта Роберта Бёрнса, написанная им в 1790 году и вышедшая из печати в 1791 году.

[←56]

Героиня романа Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах».

[←57]

Во время Второй Мировой Войны время в Британии переводили на два часа вперед от стандартного времени, чтоб продлить светлое время суток.

[←58]

Отсылка к названию созвездия.

[←59]

Нацвейлер-Штрутгоф — нацистский концентрационный лагерь. Расположен в Вогезах поблизости от эльзасской деревни Нацвейлер, Франция, в 50 километрах к юго-востоку от Страсбурга.

[←60]

Стихотворный рыцарский роман поэта-миннезингера 13 века Вольфрама фон Эшенбаха.

[←61]

Здесь — строки из оперы Р. Вагнера «Тристан и Изольда» в переводе В. Коломийцева.

[←62]

«Молчание моря» (фр. Le Silence de la mer) — роман, написанный французским писателем Жаном Марселем Брюллером под псевдонимом «Веркор». Опубликованный тайно в оккупированном немцами Париже, роман быстро стал символом французского Сопротивления против немецких оккупантов, представляя собой аллегорию Сопротивления как молчания моря, под поверхностью которого бурлят скрытые чувства и мысли.

[←63]

Кан — город и коммуна на северо-западе Франции, префектура департамента Кальвадос.

[←64]

Китти Хок (Китти Хоук) англ. Kitty Hawk — название города в Северной Каролине, США, недалеко от которого произошёл первый полёт самолёта братьев Райт.

[←65]

Аналог Амфетамина.

[←66]

Вестник.